Я веду мула за повод, мой пастырь духовный размахивает клюкой, прокладывая себе путь в толпе. Не зная, кто он, люди пугливо расступались. Он купил себе ноговицы, осушил чашу вина и, заломив набекрень камилавку, запел. Поет тропарь, а выходит — мирская песня. Я прячу лицо под покрывалом, взмок от стыда. Вдруг дотрагивается он клюкой до моего плеча, окликает кого-то. Мы остановились у лотка, где торговали кольцами, пряжками, серьгами. Вижу — возле мула стоит человек, в глазах — сила и злоба звериная. На голове — шапка меховая косматая, волосы длинные, как конская грива, спадают на плечи.

Мой старец кричит: «С каких пор ищу тебя, поганец! Отчего прячешься? Из ума выживать стал! Греков боишься». — А тот что-то рычит в ответ, зубы сверкают, как клыки волчьи. «Оставь меня, — говорит, — Витан. Ступай себе с миром. Не желаю, нету моего согласия».

«Боишься! — вопит отец Лука и тычет в меня клюкой. — Отойди, чадо, в сторонку, не к чему тебе слышать, о каких делах у нас разговор пойдет. Греховные они». Я покорно отошел к лотку и воззрился, как дурак, на украшения, не сообразив, что иноку тут не место. Был я точно в забытьи и не заметил, что стою рядом с молодой женщиной. Что молодая она — о том сказали мне не глаза, а нос — горный воздух Мокры обострил, как у кутенка, моё и без того острое обоняние, так что я сразу ощутил благоухание молодой женской плоти. И было оно таким дурманящим, что я обернулся. Ох, злодейка-судьба, ох, Сатана-искуситель, что наслали вы на меня! Я увидал черные глаза, таящие страсть и томление, бархатные, сладкие, как сливы, омуты незнакомой души, взглянувшей на меня из их глубин, и душа моя застенала, дыхание пресеклось, сердце забилось от страха и радостной боли. Я потупил голову, лишившись мыслей и сил. Чувствую, женщина смотрит на меня. Опомнившись, я повернулся к ней спиной и пошел наугад большими шагами, она же — за мной, я различал шаги её сквозь ярмарочный шум.

Миновал я котлы, где варились бараньи потроха, и оказался позади распряженных телег. Остановился поглядеть, где я и где остался мой старец; слышу — женщина тоже остановилась. «Блудница, — подумалось мне. — Спаси и помилуй мя, Господи!» И хотел осенить себя крестом, но не успел опомниться, как она отвела мою руку и, улыбаясь, приподняла покрывало с моего лица. Однако улыбка тут же сбежала с её губ, смуглое, румяное лицо выразило изумление и растерянность. Овладев собой, я сказал ей так: «Что нужно тебе, сестра, разве знаком я тебе?» А она: «Прости, отче. Как зовут тебя?» «Теофил, — отвечаю. — Зачем ты идешь за мной, что нужно тебе от меня, смиренного раба божья?» «Ничего, — говорит, — обозналась я, отче. Приняла за другого…» Но вымолвила последние эти слова так, что я подумал: «Соблазнить желала, но оробела, узрев лицо моё. Господь хранит меня». Обрадовался я, возгордился, но Господа благодарил будто со смирением и думал о ней — кто она, откуда. Подмывало меня обернуться, посмотреть. Привидение ли было то, образ тех мирянок, с которых отец начинал рисовать богородиц, или живое существо из плоти и крови?

Иду я сквозь ярмарочную суету, ищу своего старика, а грудь распирает от радости — поразил я блудницу христовой своей чистотой. Но разум ропщет, не унимается, оттого что не удовольствована память: мельком, впопыхах видел я лицо её. Запомнилась только загадка в глазах, и не давала мне эта загадка покоя. Эх, братья, отчего любовь между мужчиной и женщиной смешивается с любовью к Богу? Кабы различали мы их, куда меньше было бы в мире зла!..

Точно пьяный слонялся я в толпе, всё вижу перед собой те глаза и не могу разыскать своего старца, так что даже вздрогнул, услыхав его голос: «На что зазевался, херувим? Хелбю видал? Вышел из моей воли, злодей. Давай ворочаться в лавру. Опостылело мне стадо Христово, пропади оно пропадом!»

Я повел мула вверх по крутой дороге, не слушая того, что говорил отец Лука.

Вдоль дороги росли высокие дубы. Они кивали мне, как соумышленники, чтобы таил я радостную свою тайну, и любы были мне и они и сама гора, ибо в сердце вила гнездо новая надежда. Одиночество и прежде уносило мои помыслы за монастырские стены, ныне же прибавилась к сему встреченная на ярмарке женщина. И оттого, что был я измучен и унижен, она стала мне утешительницей, как некогда царская дочь Денница. Ещё дорогой начал я мысленно беседовать с нею, раскрывать душу, делиться мыслями. Я видел глаза её, а сама она представлялась мне духом прельстительным и родным. Ужас и тайна, братья! Может ли брат Христов призывать блудницу для утешения и сочувствия? Но душа ищет душу и обретает её не рассудком, а чувствами и стремлениями, разум же прислуживает ей как отрок деспоту. Хотелось мне остаться одному, чтобы поразмыслить над тем, что сталось со мною, но мешал старец — он рассказывал о Хелбю, коего прежде я считал плодом его воображения. «Хелбю, — говорил он, — разбойник, чадо, и грабитель, случалось ему и людей убивать. Не к добру пришел он сюда, но врет мне. Было время, мы с ним вместе куролесили. У царя Михаила Шишмана состояли в войске, а уж потом занялись разбоем. Ладно, эти истории расскажу тебе в другой раз. А сейчас, как доберемся до монастыря, спровадь потихоньку мула, чтоб греки не пронюхали, что побывали мы на ярмарке. Впрочем, хоть и пронюхают, мне что? Где сто грехов, там и сто первый. Песенка моя и так и этак спета». В лавре, однако же, о путешествии нашем стало известно, и наложили на нас епитимью — подвесить к ногам колокольцы и целый месяц ходить с ними. Отцу Луке велено было во время заутрень и литургий стоять в притворе коленопреклоненно, а мне следовать за ним повсюду в десяти шагах и чтоб никто не смел заговорить с нами, а в трапезной в обед и ужин чтоб подавали нам одни объедки… Призвал меня к себе его преподобие: «Наказание тяжкое, чадо, но и вина твоя не мала. Отчего не пришел ты сообщить мне о том, что повелел тебе твой старец? В случаях, противоречащих монастырскому уставу, инок должен воззвать к игумену…»

Я молчал. Разве не знал великий Евтимий, что за человек был отец Лука? Шутил он или уже подозревал о том, что происходило в душе моей? Эх, отчего и самое святое учение требует от человека, чтобы лукавил он, подглядывал за своими ближними, выслеживал, как кто исполняет канон? Отчего требуем мы друг от друга подвигов, даже страданий в доказательство правоты учения нашего? Отчего не предоставим человеку самому, по совести, решать, что грех и что не грех? Невозможно сие, невозможно, поскольку правила, законы и каноны связывают нас, поскольку исповедуем мы одну веру и одну молитву, хотя вера наша Христовая, отрицающая всякое насилие! Но вечно будет человек восставать против законов и порядка, попирать их как своих тиранов. Не ведал разве его преподобие, сколько раз бывал уже наказан мой старец, либо же хотел он побудить меня говорить не о мучителе моем, а о том, отчего не люблю я больше его, Евтимия, отчего избегаю, и хотел проверить, что изменилось во мне и как приемлю наказание? Великий наставник, слишком желал ты сломить меня! Позабыл о том, что горд и сам и что тот, кто воссиял на горе Фаворской, тоже был нечеловечески горд, иначе не источал бы света и не говорил от имени небесного отца своего! Просвещенный, не видел ты, что творится в сердце моем, ибо, признавая лишь одну истину надо всеми, требовал от человека быть таким-то и таким-то и не соображался с тем, каков он есть. Ведал ли ты, что произошло на ярмарке? Ведал ли, что и в покорности моей таится сила? Пока я стоял пред тобой, гордый дух из болярской церкви вновь заговорил во мне и ты отдалялся от меня, и в то же время думал я о том, что мы с тобою схожи. Поскольку мне следовало что-то ответить, я отвесил поклон и сказал: «Да исполнится воля твоя, твое высокопреподобие. Но воля человеческая — как горящие угли под золою, и не всегда ведомо человеку, дьявол ли, Бог ли раздувает их. Однако же огнь есть свет».

Я помню твой удивленный взгляд и морщину на высоком челе, а выйдя из твоих покоев, спохватился, что говорил языком моего старца. Господи помилуй! Глаза той женщины повлекли меня, я махнул на всё рукой и прицепил к ногам колокольцы. Мои были маленькие, легкие, звенели не так оглушительно, как тяжелые колокольцы, что были на отце Луке. Старец сам подвязал их к ногам. «Пускай заменяют монастырским грешникам звон клепал. Обретаю святость и искупаю грехи свои». Обрадовался он и повелению, чтобы я следовал за ним в десяти шагах, как оруженосец за кастрофилаксом. И, схватив клюку, двинулся по монастырским галереям дразнить монахов. Они опрометью бегут от нас, а ему любо. Гости и монахи выглядывают из дверей и окон, мой старец стучит клюкой точно жезлом, вышагивает, как аист. Запретили нам разгуливать по монастырским помещениям, тогда отец Лука принялся шататься по двору, покуда не выбился из сил и не пошел прилечь.

Первый день прошел для него в самозабвении и торжестве, но в церкви дело обернулось худо. Колени у него распухшие, не может он стоять на коленях. Взбунтовался, застенал и возопил во весь голос: «Анафема! Анафема врагам Христовым, не имеющим милосердия к человеку! Слепым фарисеям и лицемерам анафема! Это о вас сказал Христос: «Гробы повапленные, пошто налагаете на других епитимью, а сами и пальцем не пошевельнете. Верните мне деньги мои и получайте назад эту рясу!»

Умолкнул дьякон, в церкви наступила тишина. Я подхватил старика под мышки, выволок наружу, за нами вслед вышли иподьяконы и монахи, крестятся. Отец Лука бороду на себе рвет, я тащу его в келью, привязанные к ногам колокольцы гремят оглушительно. Между тем литургия близилась к концу, следовало возвращаться, чтобы присутствовать на трапезе, то есть подвергнуться ещё большему унижению. Когда мы добрались до нашей кельи, я напомнил старцу, что, если не явится он в трапезную, придется навсегда уйти из лавры, а кто тогда даст ему кров и пропитание? Он лежит на топчане, я крещусь, и даже уши свои крещу, чтобы не слышали они его сквернословия. «Денег я дал им, херувим, несебрских дукатов и кучу серебра, чтобы приняли меня в обитель. Не пойду в трапезную, болен я. Пускай опять заточат в башню, чтобы сгнил я там. Буду я им на коленях стоять, колокольцы носить, огрызками питаться, как же!..»