Он молчал. Слишком много на него обрушилось: воля, Москва, суета, свобода… И – Настя.

– Ты слышишь меня, Сеня? – из трубки лился взволнованный, торопливый, радостный голос. – Ты понял меня?

– Да, я понял, – с трудом проговорил он и бросил трубку на рычаг.

…Она появилась гораздо быстрее, чем он ожидал. В лисьей шапке, лисьем полушубке.

Настя стала еще красивее, чем раньше. Намного красивее, чем он представлял себе.

Она подбежала к нему. Хотела, кажется, броситься ему на шею, но он стоял как истукан, даже рук к ней не протянул. И она словно осеклась. Остановилась в двух шагах. Ее глаза наполнились слезами.

Пассажиры электричек и скорых поездов на бегу с любопытством смотрели на эту сцену: кажется, свидание – но какое! Во-первых, с утра, а, во-вторых, что за странные люди встретились! Она – красотка, явно из высшего общества, одета богато и во все импортное. А он – то ли колхозник из глубинки, то ли бывший зэк: ушанка, ватник, сапожищи. Стоят как истуканы друг напротив друга, и девушка почему-то плачет.

– Поедем, – сказала она сквозь слезы и взяла его за руку. Его ладонь оказалась совсем не той, что была ей знакома: громадная, шершавая, мозолистая.

– Поедем ко мне, – повторила Настя. – Никого нет дома.

– А где Николенька?

– На даче. С мамой. А муж в командировке. Я одна.

Она потянула его за руку, и Арсений позволил ей себя повести.

– Я только проездом, – процедил он наконец заранее заготовленную фразу. – На денек. Вечером в Южнороссийск.

Она удивленно глянула на него, но ничего не сказала.

Они вышли на Комсомольскую площадь. Площадь опять поразила Арсения – обилием людей, толкотней и новыми зданиями.

Настя вела его за ручку, как маленького.

– Метро же там, – уперся он, вдруг демонстрируя забытые навыки столичного жителя.

– А мы не на метро поедем, – весело сказала Настя. Настроение ее неожиданно переменилось, она стала радостной и деловитой.

Она подвела его к белой машине. Ключом открыла перед Арсением дверь. Усадила его на пассажирское кресло. Обошла авто, заняла водительское место.

В автомобиле пахло чем-то необыкновенным, головокружительным – наверное, ее духами.

– Плохо, что белая машина, – озабоченно сказала Настя. – Зимой очень пачкается. Но других не было. В Союзе надо лопать, что дают.

«У нее совсем другая жизнь, – подумал Арсений. – И мне в ней нет места».

– Ты умеешь водить? – спросил он.

– Уже умею, – засмеялась она.

Достала из-под сиденья радиоприемник, вставила его в гнездо. Включила. Откуда-то сзади донеслась мелодия. Арсений вздрогнул. Песня оказалась точно та самая, что он слышал посреди заснеженной улицы в Соликамске:

В этом совпадении заключался, возможно, какой-то знак. Какой-то символ.

Чтобы не зацикливаться на этой мысли, Сеня спросил:

– Кто это поет?

– «Наутилус Помпилиус».

– Кто? – не понял он.

– «Наутилус Помпилиус». Новая группа. Кажется, из Свердловска. Или из Ленинграда. А ты никогда ее не слышал?

– Да нет, слышал, – мотнул головой Арсений. – Но только один раз.

Она запустила движок и лихо вклинилась в дорожное движение. Количество машин вокруг них поразило Арсения.

Из радио приемника донеслась новая песня:

Москва казалась сейчас Арсению – после пермских лесов, колонии, Соликамска – столицей мира. На него наплывали громадные здания. Вокруг суетились машины. Когда авто тормозило на светофорах, водители-соседи непременно оглядывали через окошко Настю, многие шоферы улыбались или делали приветственные жесты.

– Женщина за рулем – в Москве это чудо, – пояснила, нахмурясь Настя. – Не то что в Лондоне или Париже.

– А ты была в Париже?

– Нет, мне… – она осеклась. Поправилась: – Мне рассказывали.

Арсений понял, что она первоначально хотела сказать: «Мне Эжен рассказывал».

Они сидели рядом, были наконец вместе – но изо всех сил избегали говорить о главном. Потому что слишком многое для них сейчас было главным: их общий сын, и Настин муж, и Сенины бабушка с дедушкой, и чудесное освобождение Арсения, и его дальнейшая судьба…