На журнальном столике стояла фотография. На снимке – Милена в объятиях немолодого, но самоуверенного мужчины. Оба улыбаются в объектив: он – самодовольно, она – кисловато.

– Кто это? – Арсений кивнул на фотографию.

– Муж, – пренебрежительно ответила она.

– Ах, да, ведь ты замужем?

– А ты что, забыл? И что – я не могу быть замужем? – засмеялась она. – Только вы с Настькой можете?… Впрочем, вы-то как раз по-настоящему и не женаты. Так, живете вместе. Сожители, – снисходительно произнесла она.

– Я люблю ее, – заявил Арсений, словно защищаясь. Защищая их с Настей любовь, их никем не утвержденный и не признанный брак.

Но здесь, в чужой квартире, рядом с чужой и привлекательной женщиной эти слова о любви к Насте прозвучали неубедительно, словно он и сам в них не верил.

– Знаю-знаю, что любишь, – засмеялась она.

Лицо ее разрумянилось, глаза затуманились. Она смотрела прямо на него вызывающим взором – и от ее взгляда, и от хмеля ему казалось, что Настя далеко-далеко и о ней можно забыть.

– Давай я тебе погадаю, – сказала Милена. И не успел Арсений отказаться, как она уселась на подлокотник его кресла и взяла его левую руку. Ее ладони оказались теплыми и мягкими. Ее тело прикоснулось к нему. От Милки пахло коньяком и терпкими духами, от ее близости закружилась голова, а желание стало еще сильнее.

– Линия жизни длинная, но извилистая, – сказала она, не выпуская его руку. – Ты будешь жить долго, но не всегда счастливо. И тебе суждены большие испытания. Я вижу дальнюю дорогу – очень дальнюю и долгую. И, представь себе, казенный дом… И еще – у тебя будет много женщин. И все они будут тебя любить… А с нынешней своей любовью, то бишь Настей, ты расстанешься. А потом… Потом, через много лет, ты… Ты, кажется, снова обретешь ее. А, может, и нет… И еще… – она нахмурилась, поворачивая его руку. – У тебя будет сын, но он станет не твоим сыном…

– Как это? – хрипло спросил он. Из-за сильного желания, казалось, у него перехватило дыхание.

– Не знаю, – прошептала Милена и соскользнула с подлокотника прямо к нему на колени. А потом наклонилась и поцеловала его прямо в губы. Он ответил на поцелуй. В сущности, она не оставила ему выбора. Он обнял ее плечи.

Она выскользнула из его объятий и быстро сняла свитер через голову. Потом, также через голову, стащила лифчик. Прямо перед его лицом ощутились ее белые плоские груди с темными, почти черными сосками.

– А где твой муж? – хрипло спросил он.

– Муж объелся груш, – засмеялась она. – Не бойся, он не придет. Он в командировке. В загран-командировке, – добавила Милка со значением.

К ее ногам упала юбка.

Потом она опустилась перед ним на колени и стала расстегивать его брюки…

– …Ладно. Я поняла, – прервала Настя рассказ Арсения. – Все то же самое мне рассказала и она. Она, Милка Стрижова. Это я заставила ее пойти к следователю… Вот таким образом у тебя появилось алиби. И вот почему, я думаю, тебя выпустили.

– А отчего Милка вдруг решила все рассказать? Только сейчас?

Настя дернула плечом. Теперь она уж точно выглядела как совсем чужая женщина. Абсолютно посторонняя.

– У нее с мужем нелады. Она любовников меняет, как перчатки. Не волнуйся, она быстро нашла тебе замену. Много замен.

– Мне она безразлична, – глухо сказал Арсений. – Можешь верить, можешь нет. И тогда была безразлична. Это был просто… Просто несчастный случай. Я другого не понимаю: почему Милка не рассказала обо всем тогда? Когда меня посадили? На следствии? Ведь ее же вызывали, наверно, к следователю?…

– Не понимаешь?! – глаза Насти сузились. – Правда не понимаешь?! Ну, ты дурак, Челышев, прости меня господи! Да ведь она – мстила!… Мне мстила. Мстила за то, что у меня богатые предки. За то, что у меня шмоток полно. За то, что я себе парня хорошего нашла – тебя, дурака, то есть… И она… Она добилась своего. Отомстила мне, и даже с лихвой. Она тогда, в тот день, одинадцатого марта, думала просто с тобой переспать – и этим меня уесть… Мужика отбить!… Да что может быть для подружки сладостней!… А она, видишь, совсем мне жизнь поломала. И тебе заодно – тоже.

Настя отвернулась. Потом снова глянула прямо в глаза Арсению – и опять ее взгляд был чужим, недобрым.

– Я вот другого не понимаю: а почему ты тогда, на следствии, молчал? Почему ты ничего не рассказывал? Ведь этот перепихон, – она презрительно скривила рот, – был твоим алиби!… Ты-то что молчал?!

– Ну, я, во-первых… – пробормотал он, глядя в сторону. – Во-первых, я не хотел ее компрометировать. Она все-таки была замужем…

– Боже, какой благородный! – язвительно бросила Настя. – Настоящий джентльмен! И ты, ради спасения чести прекрасной дамы – этой Милки несчастной! – такую муку решил принять?! В лагеря пошел?! На десять лет сам себя посадил?! Нет, ну ты, Челышев, и впрямь дурачок. Юродивый!…