Он измучен… Он так измучен… Он не может ничем себе помочь, возвратить все, что накоплено… Вера? Но она отшатнулась от него. Она выбрала этого… молодого… смазливого негодяя… О, как бы он хотел уничтожить их обоих! Почему он не сделал этого, вновь заполучив Веру после ее бегства? А сейчас – невозможно… невозможно… Его руки слишком слабы. Почти так же слабы, как его разум… Память утекает вместе с невидимыми молекулами воды… Все дробится… Где – он? Что – он?

Приступ ярости и жалости к себе миновал так же мгновенно, как начался. Ослабевший мозг с легкостью переходил от эмоции к эмоции, ничего не удерживая надолго. Только что он злился на дочь. А сейчас жалеет, что ее прогнал. С ней можно было бы поиграть в шашки или в лото. Иногда она привозит с собой Сережу, и они вместе – почти сравнявшиеся по интеллекту – играют в лото, азартно размещая зеленые бочоночки с цифрами на полосах бумаги. Порой он рассказывает Сереже что-нибудь о Тибете; о деревенской колдунье, которую боялись односельчане; о гимназисте, которым был когда-то он сам… Или не был? Или все это, как утверждают психиатры, бред, свидетельство шизофрении?

Порой ему хочется, чтобы это была шизофрения… Безумные видения вышедшего из-под контроля мозга… Тогда он был бы не виноват… Ни в чем не виноват…

Слабость окончательно овладела морщинистыми, покрытыми старческой пигментацией руками. Седая, с заметной плешью, голова свесилась набок. Из приоткрытых бледных губ выкатилась на воротник рубашки, которая стала слишком просторной, струйка слюны.

Старый дом. Мерное тиканье часов. Портрет на стене. Отсветы камина на полу. Боль в голове – привычная, тянущая, тупая боль… Жизнь сочилась сквозь пальцы, как песок. Уходила навсегда. И старый человек засыпал в своем кресле, забывая даже пригрозить тем, кого он считал врагами, забывая и о том, что были у него эти враги, забывая свое собственное имя и дело, которому он служил, и погружаясь в состояние забвения, которое иные называют слабоумием, иные – карой небесной, а иные – возмездием за людские грехи.