Среди мельтешащих вокруг людей Волошин заприметил рыжие волосы и опущенные плечи Сашки Варфоломеева. Таким виноватым он, пожалуй, видел друга только один раз в жизни – когда они, девятилетние, играя в футбол, случайно угодили мячом прямиком в клумбу с какой-то редкой, махровой, кажется, китайской розой, которую Сашкина бабушка холила и лелеяла, как царственного младенца.

Да уж, если сюда примчался и Сашка, который обычно старается как можно меньше заниматься делами фирмы, – значит, ситуация и впрямь не из приятных…

– Бомба, Саша? – с надеждой спросил Волошин, подойдя к нему. – Поджог? Форс-мажорные обстоятельства?

– Проводка, Витя, – в голосе друга звучала глубокая скорбь. – Старая проводка. Как полыхнуло – мало не показалось!..

Рядом с Варфоломеем подскакивал, точно марионетка, которую дергают сверху за ниточки, господин Гвадалуччи; на его обострившемся, еще более горбоносом, чем накануне, лице калейдоскопом сменялись различные эмоции, от растерянности до гнева и наоборот. Передаточным звеном между Сашкой и итальянцем служил совершенно скукожившийся, спрятавшийся в свой неуместно светлый костюм переводчик, который только и успевал робко вставлять в назойливое жужжание итальянской речи:

– Господин Гвадалуччи требует объяснений… Господин Гвадалуччи указывает на нарушение контракта со стороны фирмы «АРК»…

Подошел Валера, из-под насупленных бровей взглянул в глаза Виктору. Между ними произошел немой диалог:

«Ну и чего ради ты меня позвал? Чтобы итальяшка мне нос откусил?»

«А что, по-твоему, справедливо было бы мне одному отдуваться?»

– Спокойно, господа, спокойно, – справившись с внезапным першением в горле, громко сказал Волошин. – Объясните господину Гвадалуччи, что все будет улажено… так сказать, к нашей обоюдной пользе…

А что он еще мог сказать?

Переводчик скрючился еще сильнее, на глазах превращаясь в пережаренную шкварку. Волошин перевел взгляд на остатки особняка, на все еще льющуюся сверху струю воды…

«А почему это так не нравится господину Гвадалуччи? – мелькнула у Волошина неуместно ерническая, словно бы не ему принадлежащая мысль. – Он же итальянец, значит, должен любить всякие развалины, водопады…»

Господин Гвадалуччи продолжал ругаться на своем языке и ожесточенно жестикулировать. Наверное, ему тоже было неприятно, что придется расторгать свежезаключенный контракт. Но что значили его неприятности по сравнению с убытками, которые понесет «АРК»! Непривычное чувство охватило вдруг Виктора, стиснуло его в горячей ладони: ему неожиданно страстно захотелось, чтобы мерзкий итальяшка заткнулся. Сейчас же! Любой ценой! Иначе он его сам заткнет! Отступив в сторону груды обломков, Волошин нагнулся. Под руку попался осколок стекла – вытянутый, треугольный, похожий на сверкающий кинжал. Если воткнуть его со всего размаха в горло – в это смуглое, аккуратно подбритое, с подпрыгивающим кадыком горло, – брызнет кровь. Красным фонтаном рванется она, дополняя поток льющейся сверху воды…

Под ногами прощально звякнуло, выпав из обессиленной руки, стекло. Виктор с недоумением смотрел на собственную ладонь, которую пересекала царапина. Образ господина Гвадалуччи, падающего с осколком стекла в сонной артерии, был настолько красочным и отчетливым, что Волошин точно знал: еще немного – и свершилось бы непоправимое.

«Господи, что со мной? Что это на меня вдруг накатило? Я ведь его чуть не убил!»

«Убил бы – и правильно сделал, – отозвался из глубины души какой-то незнакомый, низкий, темный, одновременно принадлежащий и не принадлежащий ему самому голос. – Нечего позволять всяким Гвадалуччи издеваться над собой!»

Усилием воли Волошин загнал вглубь подымающийся изнутри морок. Тот неохотно отступил, но обернулся тупой, ноющей болью в сердце. Виктор, как мог, игнорировал боль, старался отключиться от нее. Через переводчика он устанавливал детали происшедшего, пытался что-то обсудить, смягчить условия – но и без того было ясно, что он потерпел поражение.

Еще вчера мир был прекрасен. Он поворачивался к Волошину лучшими сторонами. Наверное, лишь оттого, что худшие он приберегал для этого, едва начавшегося, понедельника. Сначала исчезновение Веры, теперь катастрофа с особняком, разыгравшаяся перед глазами картина убийства и тупая боль в сердце.

Из Большого Гнездниковского проехали в офис «АРКа», где битва сторон продолжилась уже с участием юристов. Потерявшие всякую надежду на отпуск Сашка и Валера нервничали и злились. Аллочка Комарова непосредственно в этом сражении не участвовала, однако как глава бухгалтерии была на подхвате. И когда Волошин видел ее, ему казалось, что в подрагивании длинных, безукоризненно накрашенных ресниц кроется непонятное удовлетворение. Словно ей нравилось, что неверного возлюбленного постигло возмездие…

«Что за чушь! Она не может ничего знать про Веру! Да и чему ей тут радоваться? Она ведь сама пострадает… с денежной стороны… Зачем ей это?»

«Не зачем, а почему. Потому что она – подлая тварь, – подкинул ответ все тот же, исходящий из неизведанной глубины голос. – Хоть себе в ущерб, а мужику подгадит! Все они, бабы, подлые твари. А особенно Вера, которую ты все еще хочешь найти…»

Сердечная боль ушла. Зато запульсировало что-то в висках – не боль, не раздражение, а что-то опять-таки непонятное. Словно некий новый, глубинный и темный Виктор Волошин, которого он в себе не знал, застучал изнутри молоточком, напоминая о себе… Волошин отер виски носовым платком, который моментально стал мокрым – хоть выжимай. Виктор был как будто пьян или находился во сне, видел мир сквозь туманную пелену и не всегда понимал, что происходит. Вроде бы говорил с кем-то по телефону, вроде бы давал какие-то распоряжения Ниночке, вроде бы подписал несколько принесенных Аллочкой бумаг… Но что это были за документы, что именно он приказал делать секретарю и кто были его собеседники, Виктор не помнил…