Как Волковской не предвидел этой опасности? Он был совершенно уверен, что после неудачи с Максимом Вера полностью разочаровалась в мужчинах, что с этой областью жизни для нее покончено надолго, если не навсегда… Она и не проявляла никакого интереса к мужчинам, тем более к их подопытным. Во всяком случае, она сама уверяла в этом отца! Но разве можно верить женщине?!

Изнуренный переживаниями, Волковской опустил голову и спрятал лицо в ладонях. У него ничего не болело, однако во всем теле возникла слабость, словно из него выкачали что-то важное… Должно быть, то же самое испытывают его жертвы… Нет! Глупости… Все глупости… Вера ни за что не стала бы выкачивать энергию из своего старого отца. Да она и не смогла бы! Он не оставил ей таких возможностей… Она не способна, не умеет воздействовать на него. Зато у него есть возможности повлиять на нее…

Вот уж он порадуется, призвав дочь к ответу!

– А по какому праву? – раздался совсем рядом голос, такой отчетливый, словно Волковской действительно услышал его наяву.

Что за черт? Его невидимый собеседник, которого Волковской сам вызывал в часы досуга и скуки, чтобы лишний раз убедить себя в собственной правоте, на сей раз явился непрошеным. Причем заявил о себе так властно, как будто был не вымышленной, а совершенно реальной личностью, наделенной самостоятельным бытием. И самостоятельным голосом, отдававшимся в ушах…

– По праву отца!

Волковской не сразу заметил, что заявил это вслух – причем довольно громко. Две совсем юные девицы, вульгарно одетые и размалеванные, проходя мимо его скамейки, вздрогнули, переглянулись и ускорили шаг. Волковской с досадой заметил, что, удаляясь по двору, они не раз оборачивались.

– По праву отца! – повторил он мысленно, однако не менее напористо. – Вера – моя дочь, она исполняет мою отцовскую волю… Все правильно! Так повелось испокон веков! Дети должны повиноваться родителям. В чем меня упрекать?

– Вера – твоя дочь, но не твоя собственность, – в голосе невидимого собеседника слышались усталость и грусть. – Она – отдельный от тебя живой человек. Почему бы тебе не позволить ей жить так, как она хочет? Почему бы не дать ей возможность быть счастливой?

– Ей – счастливой? А мне? Разве я буду счастлив без нее? Разве я смогу без нее обходиться?

Вздох того, кто был обречен вечно спорить с Волковским, заставил зашелестеть остатки пожухлой листвы над его головой:

– Так вот что такое твоя отцовская любовь? Махровый эгоизм, не более. Любящий отец на твоем месте порадовался бы, что дочь встретила мужчину, с которым может создать семью. Любящий отец благословил бы молодых и принял бы зятя как сына… Но что толку говорить с тобой об этом? Тебе не понять элементарных человеческих чувств. Для тебя имеет значение лишь одно: выкачивать из других жизнь, чтобы присваивать ее себе. В этой жажде ты не признаешь исключений: вот и Вера, которую ты якобы любишь, для тебя – лишь орудие… Намного ли ее участь лучше участи твоих жертв?

– Замолчи! – Волковской подпрыгнул на скамейке.

– Охотно замолчу. Мне надоело с тобой спорить. Знай: хотя ты и воображаешь, что выдумал меня ради развлечения, я с самого начала был более реален, чем ты думаешь. Ты мне по-своему симпатичен, Дмитрий Волковской: ты умен, владеешь необычайными знаниями, ты многого достиг – весьма, весьма многого… Я пытался вернуть тебя на правильную стезю – ту, которую ты оставил, соблазнившись своим мнимым всемогуществом. Но теперь вижу, насколько тщетны были мои усилия. Прощай. Больше я не побеспокою тебя. Живи как хочешь.

По мере того как голос становился из гневного все более кротким, он таял и удалялся, пока не растворился… Где? В глубине двора? В шелестящей по асфальту упавшей листве, которой играл ветер? В сером осеннем небе, затянутом низкими облаками?

Некоторое время Волковской прислушивался к окружающему миру с чувством внезапной глухоты, как будто голос, слышимый доселе ему одному, унес с собой частицу чего-то очень важного. Потом вскочил на ноги и расхохотался коротким злым смехом. Ну и дурак! Всерьез спорить с воображаемым собеседником, да еще позволить ему обставить себя в споре? Нет, решено: с него довольно этих игр. А Вера… тут совсем другое дело!

Он сел в свою машину, включил зажигание и выехал из этого проклятого двора. Мчался по московским улицам и представлял, как он вернет Веру и принудит ее к прежней покорности. Не мытьем, так катаньем! Сама виновата! В душе было такое чувство, будто в Вере воплотились все женщины, когда-либо портившие ему жизнь, – дразнящая колдовской силой и пугавшая силой любви к нему Арина, вечно противоречащая Лида и затаенно-язвительная теща Антонина, как ее там по батюшке… Забыл уже. С ними он не сумел совладать. Но дочь – дочь он вернет себе. И она снова станет делать все, что он ей прикажет…

Ночью Вера услышала зов. Он пришел в ее сон, заставив заворочаться и открыть глаза, и первое время она не понимала, что происходит: ей показалось, что сон продолжается. Но эта ночная, слегка освещенная фонарями за окнами комната – точно такая же, как перед сном. Рядом похрапывает Виктор. Все совсем так, как было…

И все – совсем не так.

Зов вторгся в нее. Он пронимал ее до самой глубины, он влез в каждую ее клеточку. Он властно требовал, чтобы Вера встала и – да, вот сейчас, немедленно! – отправилась к отцу.