– Виктор, ты знаешь, я должна тебе сказать… – начала она, но он жестом остановил ее.

– Потом скажешь, – ответил он резко и, пожалуй, даже жестко. – Дай мне сначала умыться и прийти в себя.

И поспешил в ванную.

После этой ночи, ночи горькой любви, он чувствовал себя неуютно и странно. Душевное равновесие, которое, как ему казалось, понемногу начало восстанавливаться, вновь покинуло его. Он не понимал происходящего, не мог взять в толк, как и почему очутился в постели с этой лживой и опасной женщиной. Может быть, это опять ее ворожба? Ей же ни в чем нельзя верить!

После душа и прочих утренних процедур он вернулся еще более хмурым, чем был, и Вера тотчас уловила его настроение. Робко заглянув в его лицо, она спросила, не хочет ли он позавтракать.

– Я выпью кофе, – отвечал Виктор. – Но сварю его сам.

И она все поняла – он ей не доверяет.

За стол они уселись в гробовом молчании.

– Что ты думаешь сегодня делать? – несмело спросила Вера, все так же, как и вчера, грея руки о чашку, как будто отчаянно зябла рядом с ним.

Он долго медлил с ответом, но потом все же нехотя произнес:

– Попробую начать все сначала. Заеду в фирму. Поговорю с друзьями. Но самое главное – надо заняться братом.

– Ты хочешь, чтобы он жил вместе с тобой?

Это прозвучало так вкрадчиво, так недоверчиво-мягко, что Волошин неприязненно засмеялся.

– Да нет, я вовсе этого не хочу. Ангельские крылышки за спиной у меня еще не выросли. Зачем мне этот убогий, несчастный человек, вечное, каждодневное напоминание о болезни и горе?.. Но это единственно правильное решение – он беззащитен, и, кроме меня, позаботиться о нем некому. Когда-то я был несправедлив с ним, теперь должен искупить свою вину.

Он с громким стуком поставил на стол пустую чашку и заставил себя спросить:

– А ты? У тебя есть планы на сегодня?

– И на сегодня, и на завтра, и навсегда, – пробормотала она отстраненно. – Мои планы – спрятаться так, чтобы отец не нашел меня. Он не простит мне вчерашнего побега. Он не простит, что я выдала его, переметнулась на твою сторону. А уж когда он узнает, что я специально нарушала его инструкции, и именно поэтому ты хотя бы сохранил способность сопротивляться…

Вера горько усмехнулась и подняла на Волошина холодный взгляд.

– Но тебе необязательно было интересоваться моими планами, Виктор, – с усилием выговорила она. – Сейчас твоя вежливость ни к чему. Я понимаю, что ты не хочешь меня видеть. Я сейчас уйду и больше никогда не потревожу тебя.

И она действительно стала подниматься из-за стола, глядя куда-то за спину Виктора невидящими глазами, и, наверное, шла бы в такой прострации до самой двери, не замечая, одета она или нет, и вышла бы так на улицу, и в самом бы деле затерялась навсегда где-нибудь в лабиринтах столичных улиц, – но он положил ей руку на плечо, и она послушно остановилась, и взгляд ее вернулся, сфокусировался на его лице, и она сумела услышать и понять то, что он говорил ей.

– Никуда ты не пойдешь. Ты останешься здесь и будешь ждать меня. Потом мы что-нибудь придумаем.

И это утешение, и его тон, и горячая рука на ее плече – все это, вместе взятое, не стоило одного-единственного слова, которое вдруг слетело с его губ, – слова «мы». И, принимая это слово как нежданную, незаслуженную милость, русоволосая женщина снова опустилась на стул, сложила руки на коленях и преданно посмотрела на него.

– Может, ты все-таки послушаешь меня? – проговорила она после паузы.

– Ну? – он поднял вопросительный взгляд.

– Виктор, – сбивчиво и горячо заговорила Вера, – помнишь, я рассказывала тебе об ауре, о прорехах в ней? Через которую мы… мой отец выкачивает из людей энергию? Я тоже умею видеть ауру других людей, он научил меня… Так вот – та брешь, что была у тебя… Та родовая черная дыра… В общем, она почти исчезла.

– Что-что? – не понял он.

– Та брешь, через которую отец пил твою энергию, затягивается. – На ее лицо вновь вернулось радостное выражение. – Я наблюдала за этим всю ночь, пока ты спал. Она прямо на глазах уменьшается. Скоро ты будешь свободен, Виктор! И сможешь жить как прежде!

– Вот как? – недоверчиво поинтересовался он. – И как же это случилось?

Она недоуменно развела руками.

– Я не знаю… Я хотела попытаться… Попробовать нейтрализовать отцовское воздействие… Готовилась… Но эти обряды можно делать только в полнолуние – а до него еще несколько дней. Так что, получается, ты сам…

– Что – я сам? Я не колдовал, уверяю тебя, – усмехнулся он, но она не приняла его шутливого тона и не поддержала его.

– Значит, ты сделал что-то такое… Что-то очень важное… Из-за чего брешь затянулась.