— Думаю, Климану стоит войти с ним в долю. Компьютерные игры — это прекрасная идея. Пусть там проявляет свое бесстрашие. Ведь для него все — игра. По его ощущениям, «Лонофф» — это всего лишь название игры.

— Вы ошибаетесь, — ответила она и слегка улыбнулась, признавая излишнюю категоричность своего возражения. — При встрече с вами он шел напролом, в манере, свойственной его отцу, но он куда больше похож на мать. Он из породы интеллектуалов. Вдумчив. Да, он невероятно энергичен. Подвижен. возбудим, силен, упрям, а иногда просто ужасен. Но вовсе не карьерист, озабоченный только самим собой.

— А я сказал бы, что он именно таков.

— Но какой карьерист вздумает написать биографию почти забытого писателя? Будь он карьеристом, шел бы вслед за отцом. Не взялся бы за изучение автора, о котором никто моложе пятидесяти даже не слыхивал.

— Вы поднимаете его на пьедестал. Выставляете в идеальном свете.

— Вовсе нет. Просто знаю его лучше вас и стараюсь исправить ошибочное суждение. Так как оно нуждается в исправлении.

— В нем нет глубины. Нет серьезности. Безрассудство, задиристость, верхоглядство. И ни капли уравновешенности.

— Возможно, ему не хватает выдержки, такта. Но серьезность в нем есть.

— А еще не хватает честности. Он вообще знает, что такое честность? Думаю, Климану не чуждо интриганство. Откуда уж тут взяться честности?

— Мистер Цукерман, это уже не портрет, а злая карикатура. Вы правы, он не всегда понимает, почему нельзя действовать так, как он действует. Но он следует своим принципам. Подумайте, Ричард живет не в вакууме, а в мире, превозносящем карьеру, в мире, где человек, не сделавший карьеры, считается неудачником. В мире, где репутация — всё. Вы человек старшего поколения, вы давно состоялись и не понимаете, каково молодым сейчас. Вы — из пятидесятых, он — человек сегодняшнего дня. Вы — Натан Цукерман. И, возможно, уже много лет не сталкивались с людьми, еще не вставшими на ноги в своей профессии. Вам не понять, что значит шаткая репутация в мире, где репутация значит все. Неужели тот, кто не привержен философии дзэн, а, будучи частью ценящего карьеру общества, хочет, чтобы оно его признало, по определению негодяй? Признаю, Ричард не самый глубокий ум, с которым я сталкивалась, но это еще не причина, чтобы его попытки действовать, стремление к тому, что его привлекает, встречали такую враждебность.

— Ну, что касается глубины его ума, мне кажется, что он и вполовину не так глубок, как ваш муж. А ваш муж вдесятеро меньше Климана настроен на карьеру и вовсе не чувствует себя от этого неудачником.

— Но и успешным он себя не чувствует. Хотя в целом это правда.

— Счастливица, которой повезло.

— Да, повезло. Я очень люблю мужа.

Безупречная демонстрация железного самообладания заняла меньше десяти минут, приведя к единственному результату: мое желание углубилось, и Джейми стала — вне всякого сомнения — острейшей моей проблемой. Скорость, с которой мной овладело это чувство, не предполагала возможности отказа, не допускала такой возможности — все было вытеснено алчностью желания.

— И, думаю, вы согласитесь, что Климан — человек, мягко говоря, тяжелый.

— Нет, с этим я не соглашусь.

— А этот секрет? Эта погоня за секретом? Великий секрет Лоноффа!

— Это инцест, — уронила она, продолжая поглаживать кошку.

— И как Климан узнал о нем?

— У него есть документы. Получил у кого-то. Больше я ничего не знаю.

— Но я видел Лоноффа. Общался с ним. Перечитывал все им написанное. В это немыслимо поверить.

— В это всегда немыслимо поверить, — ответила она с легким оттенком превосходства.

— Глупости, — буркнул я. — Какой инцест? С кем?

— С единокровной сестрой.

— Как у Байрона с леди Августой?

— Совсем иначе, — резко возразила она и начала доказывать свою (или Климана) осведомленность: — Байрон и его сводная сестра были почти незнакомы в детстве. Связь между ними завязалась, когда они были взрослыми, у нее — трое детей. Единственное сходство в том, что сестра Лоноффа тоже старше брата. Дочь от первого брака отца. Мать девочки умерла, когда она была крохотной, отец быстро женился снова и на свет появился Лонофф. Ей было три года. Дальше они росли вместе. Росли как брат и сестра.

— Три года. Следовательно, она родилась в тысяча восемьсот девяносто восьмом. Вероятно, давно скончалась.

— У нее были дети. И младший сын еще жив. Ему примерно восемьдесят или чуть больше. Живет в Израиле. Она переехала из Америки в Палестину после того, как связь была обнаружена. Родители увезли ее, чтобы спасти от позора. Лонофф остался и зажил на свой страх и риск. В тот момент ему было семнадцать.

То, что я знал о происхождении Лоноффа, совпадало с этим рассказом только отчасти. Его роди тели попали в Бостон из российской черты оседлости, но через некоторое время сочли Америку вызывающе прагматичной и, когда Лоноффу было семнадцать, двинулись дальше, в еще не подмандатную Палестину. Да, Лонофф с ними не поехал, но не потому, что был отторгнут, как недостойный сын с порочными наклонностями. Он был вполне сформировавшимся американским юношей и предпочел стать англоговорящим американцем, а не изъясняющимся на иврите палестинским евреем. Ни о каких сестрах-братьях мне слышать не доводилось, но, тщательно оберегая свою прозу от ложной интерпретации в качестве сколков с реальной жизни, он никогда не приоткрывал подробности биографии никому — разве что, может быть, Хоуп или Эми.

— Когда это началось?

— Когда ему было четырнадцать.

— И кто рассказал это Климану? Живущий в Израиле сын?

— Если б вы дали Ричарду говорить, он объяснил бы, откуда это известно. Сам бы все рассказал. И сумел бы ответить на каждый из ваших вопросов.

— А еще скольким кроме меня рассказал бы? И скольким кроме вас?

— Не вижу преступления в том, что он будет рассказывать это кому захочет. Вы захотели, чтобы вам рассказала я. И потому позвонили и пришли. Так что, по-вашему, и я преступница? Мне очень жаль, что вы так болезненно реагируете на подверженность Лоноффа инцестуальным наклонностям. Трудно поверить, что вы, автор всех своих книг, предпочитаете видеть его в нимбе святости.