— О, нет. — Роури покачал головой. — Дело вовсе не в привлекательности. Смазливая внешность быстро приедается. А для семейной жизни требуется совсем иное….

Энджел задумалась. Его слова показались оскорбительными для всех тех женщин, с которыми он встречался. Значит, Роури находит их достаточно привлекательными, чтобы делить с ними постель, но совсем не склонен допускать их в свою жизнь. Она бы такое не вынесла.

Роури ел с волчьим аппетитом, и Энджел подумала, как много времени прошло с тех пор, когда он ел последний раз. Она видела, как постепенно его напряжение спадало. Она протянула ему еще кусок хлеба, но он покачал головой.

— Съешь, — настойчиво сказала она, протягивая ему хлеб и пододвигая масленку. Он с улыбкой повиновался.

— О'кей, мэм! — Хлеб исчез за несколько секунд, и Роури откинулся на спинку стула с удовлетворенным видом. — Так действительно лучше.

— Ты и выглядишь сейчас гораздо лучше.

— Ну, в этом нет ничего удивительного. Я ведь очень долго вел машину с младенцем на руках. Да еще после двух самых ужасных недель в моей жизни. К тому же я отправлялся в рискованное путешествие.

— В каком смысле?

— Я ведь заранее задумал увезти тебя обратно в Лондон, уговорив ухаживать за малышом. Но был совсем не уверен, что ты согласишься.

— Ну, вы же знаете, каким можете быть убедительным, мистер Мандельсон!

— Это вы верно подметили, миссис Мандельсон, — улыбнулся Роури.

— Тогда, может быть, тебе стоит чаще использовать силу убеждения? — Она взглянула ему в лицо и отметила тонкие морщинки, веером расходящиеся вокруг его глаз.

— Может, и стоит. — эхом отозвался он. — Итак, за что мы выпьем, Энджел?

Внезапно все разумные намерения Энджел испарились, она не могла произнести ни слова и только чувствовала трепет под этим проникновенным синим взглядом. И тут ребенок захныкал рядом с ней, и ей захотелось крепко обнять и защитить его.

— За Лоркана? — прошептала она.

Роури кивнул, и его лицо озарилось радостью и удивлением.

— За Лоркана, — согласился он и осушил свой бокал.

Позже Энджел с трудом могла вспомнить, о чем еще они говорили за ужином. Они оба старательно избегали разговоров о недавней трагедии. Словно обоим казалось совершенно необходимым, хотя бы временно, отодвинуть боль утраты на второй план.

Она помнила, что Роури рассказывал ей что-то о своей работе юриста, но только отвечая на ее вопросы. Раза два ей удалось насмешить его описанием жизни в отеле «Фипатрик» и рассказом о некоторых невероятных требованиях туристов, о которых ходили анекдоты среди работников отеля.

Энджел думала, что усталость заставит Роури уйти пораньше, чтобы лечь спать, но, к ее удивлению, они засиделись допоздна, и Алан Больер, немного оттаяв, сам принес им кофе и мятные лепешки.

— Как бы то ни было, а он хороший человек, — заметила Энджел, когда Больер отошел на достаточное расстояние, чтобы не слышать ее слов.

Роури положил кусочек сахара в кофе и размешал его.

— Это потому, что мы степенно ужинаем, вместо того чтобы запереться наверху и предаваться разврату.

Не в состоянии достойно ответить на его поддразнивание, Энджел развернула серебряную обертку шоколада и положила кусочек в рот.

Они допили кофе и поднялись к себе. Энджел решительно забрала у Роури колыбельку.

— Он может поспать сегодня со мной.

— Я позабочусь о нем ночью, — возразил Роури, но Энджел видела, что он с трудом сдерживает зевоту.

— Он остается со мной, — повторила она, не в силах отвести взгляд от синих глаз Роури, окруженных темными тенями. — Это прекрасная возможность узнать его получше. — И вдоволь понянчиться с ним, не чувствуя на себе пристальный взгляд Роури, который, возможно, думает, что у нее есть какие-то тайные планы, как у многих женщин. За время работы няней Энджел, к своему ужасу, узнала, что детей нередко используют для удовлетворения собственного тщеславия. Она видела женщин, которые прикасались к своим младенцам только тогда, когда были уверены, что на них смотрят. Они просто играли в материнство, не слишком волнуясь о своих детях.

— Пожалуйста, Роури, — проговорила она тихо, — позволь мне взять его.

Он открыл рот, собираясь возразить, но Энджел опередила его:

— И в конце концов, ты давно смотрел на себя в зеркало? Ты же не в состоянии приглядеть за ребенком!

— И что ты под этим подразумеваешь? — сонно спросил он, стараясь вспомнить, сколько точно ей лет. В приглушенном свете коридора, с распущенными волосами, падающими ей на плечи, Энджел казалась восемнадцатнлетией, хотя он понимал, что этого не может быть. Ей исполнилось двадцать, когда она вышла замуж за его брата. — Может, ты хочешь обвинить меня в том, что я слишком много выпил?