Ринекер был в высокой степени наделен симпатичным и трогающим сердце свойством всех неймаркских дворян - охотнее беседовать с простонародьем, нежели с «образованными». Вот и сейчас, едва экипаж выехал под короткую тень растущих вдоль канала деревьев, он сразу завел разговор:

–  Ну и жарынь! Навряд ли ваш скакун обрадовался, когда услышал про «Роллькруг».

–  Ну, «Роллькруг» еще куда ни шло. Дорога полем - и то слава богу. Как он выберется в поле да почует сосны, уж до того обрадуется… Он у меня деревенский. А может, ему музыка нравится. Едва заслышит, сразу уши торчком.

–  Так, так,- сказал Бото.- Но до танцев он, пожалуй, не охотник - если судить по его виду… Да, а где мне купить венок? Не хотелось бы заявиться на кладбище с пустыми руками.

–  Успеется, господин барон. Как пойдут кладбища, так и цветочные лавки начнутся, от Галльских ворот и вдоль всей Пионирштрассе.

–  Да, да, верно, теперь вспомнил…

–  И дальше, до самых кладбищенских ворот, тоже лавок хватает.

Бото улыбнулся.

–  Вы часом не силезец?

–  Верно,- ответил тот.- Извозчики, они почти все из Силезии. Только я уже давно здесь живу, я уже почти что коренной берлинец.

–  А живется вам хорошо?

–  Ну, чтобы хорошо, не скажу. Уж больно здесь все дорого, все первого сорта. А про овес и говорить нечего - не подступишься. Все бы еще ладно, жить можно, когда б ничего не случалось. А ведь то и дело что-нибудь случается, сегодня одно, завтра другое, сегодня, глядишь, ось треснула, завтра, глядишь, лошадь пала. У меня еще гнедой дома стоит, он мне от фюрстенвальдских улан достался. Добрая коняка, только запал у него, долго он не протянет. Того и гляди, околеет… И на дорожную полицию никак не угодишь - все-то она придирается. Чуть не каждый день коляску подкрашивай. А красный плюш - он нынче тоже кусается.

Так, слово за слово, они достигли Галльских ворот, но здесь навстречу им с Крейцберга спускался батальон инфантерии во всем параде, и Бото, не желая встреч, велел погонять. Поэтому мост Бель-Альянс они миновали в ускоренном темпе, но, переехав его, остановились, по требованию Бото, ибо уже на одном из первых домов он прочел надпись: «Цветоводство. Букеты и рассада». Крыльцо, в три-четыре ступеньки, вело к цветочной лавке, в витрине которой красовались всевозможные венки.

Бото вылез из экипажа и поднялся по ступенькам. Дверь ответила на его появление пронзительным дребезжанием.

–  Будьте так любезны, покажите мне какой-нибудь симпатичный венок.

–  Похороны?

–  Да.

Девица в черном, напоминавшая своим видом карикатурную Парку (и даже с ножницами) - вероятно, в угоду тому обстоятельству, что здесь большей частью продавались могильные венки,- вскоре вернулась с венком из плюща, переплетенного белыми розами. Она попросила извинения, что сейчас у них есть только белые розы. Белые камелии ценятся гораздо выше. Бото, однако ж, был вполне удовлетворен, выбирать не пожелал и спросил только, не могут ли они предложить ему вдобавок венок из иммортелей.

Девица была несколько удивлена такой старомодностью вкусов, но отвечала утвердительно и немедля предложила ему коробку, где лежало пять-шесть венков, желтых, красных, белых.

–  Какой цвет вы бы мне посоветовали? Девица улыбнулась.

–  Иммортели совершенно вышли из моды. Разве что зимой… Да и то…

–  Тогда я лучше всего без долгих раздумий возьму вот этот.- И Бото продел руку в самый ближний, желтый венок, захватив вместе с ним и плющ с белыми розами, и поспешно сел в дрожки.

Венки были изрядных размеров и заняли так много места на красном плюшевом сиденье, что Бото даже подумывал переложить их на козлы к извозчику. Но он сам же отверг эту мысль, промолвив: «Коли ты вызвался привезти венок старой госпоже Нимпч, не смей от него отрекаться, а кто стыдится, тот не должен давать такие обещания».

Он оставил венки лежать, где лежали, и вскоре начисто забыл о них, потому что экипаж свернул в улицу, живописная, а порой и причудливая жизнь которой отвлекла его от прежних мыслей. Направо, шагах эдак в пятистах, тянулась дощатая изгородь, а из-за нее выглядывали всевозможные палатки, балаганы, арки, сверху донизу испещренные надписями. Большинство из них блистало новизной, но некоторые, причем самые крупные и пестрые, имели уже вполне солидный возраст и, несомненно, пережили зиму, хотя и в довольно облезлом виде. Увеселительные балаганы чередовались с мастерскими, где сидели ремесленники, все больше каменотесы и мраморщики. Из расчета на посетителей многочисленных кладбищ они выставляли на всеобщее обозрение преимущественно кресты, могильные камни и обелиски. Это зрелище не могло не поразить идущего мимо, и Ринекер не составил исключения. Высунувшись из дрожек, он со все растущим любопытством изучал бесконечные надписи, решительно не гармонировавшие одна с другой, и разглядывал соответствующие этим надписям картинки: «Фрейлейн Розелла - живое чудо века», «Кресты без запроса», «Американское моментальное фото», «Русский мяч, шесть бросков - десять пфеннигов», «Шведский пунш с вафлями», «Мечта Фигаро, или Лучшая парикмахерская в мире», «Кресты с прификсом», «Швейцарский тир:

а под двустишием Телль с луком, сыном и яблоком.

Наконец изгородь кончилась, и как раз на этом месте дорога делала крутой поворот к Хазенхейде, откуда, нарушая полуденную тишину, доносился треск выстрелов. В остальном же картина вокруг не изменилась: блондинка в трико и при медалях балансировала на канате, окруженная вспышками фейерверка, а всевозможные плакаты меньшего размера сулили всевозможные удовольствия - от полета на воздушном шаре до танцевального вечера. Один из них гласил: «Сицилийская ночь. В два часа пополуночи венский вальс бонбоньерок».