— Вратарь, сними копию моей личности. Далее: введи в мой мик программу, по которой через каждые двадцать три часа моя личность будет возвращаться в тело — на один час, подавляя на это время Пахтора. Буду вызывать тебя по ВВ-связи.

— Принято.

Пожалуй, больше на Теллусе делать мне было нечего.

— Назовитесь полностью: имя личное, имя семейное…

— Да, гон. Пат Пахтор.

— Пат — личное имя?

— Ну, а как же еще? Пахтор — семейное имя. Пахторов много на Кантре. Как же Пахтор мог бы быть личным именем? Никак, гон.

— Много болтаешь. Приехал на время или насовсем?

Спрашивая, контролер даже не смотрел на очередного иммигранта, одного из прибывших с последней вербовочной командой — тридцать человек в большой ВВ-капсуле, какие только у «ХроноСинуса» и были. Тридцать дураков на трех дежурных контролеров, на каждого лопуха не более двадцати минут. Контролер смотрел на дисплей: главными были вовсе не те вопросы, какие надлежало задать, и не ответы, которые полагалось выслушать, а происходивший одновременно тонкий поиск в сознании и мике анализируемого. На этот раз — рутина: четкие мысли первого ряда (о еде, о приюте, о бабе, о работе, о деньгах).

— Чем занимался? Работал — кем, где? Что умеешь?

— А-а. Да… как бы сказать. По монтажу. Монтажник, значит.

— Что приходилось монтировать?

— Ну, что прикажут, то и…

Просто тоска с ними. Ладно — его время вышло. Контролер еще две секунды смотрел Пахтору вслед. У его стола уже топтался следующий, какой-то урод косорылый. А руки-ноги у него не кривые? Да нет. Просто удивительно! А говорить он умеет?

— Личное имя? Семейное имя?

— Мое? Тон Чугар.

— Тоже с Кантры?

— Да ты что! С какой такой?.. С Синеры. Не видно, что ли? На Кантре они все уроды, смотреть тошно.

Господи, скорее бы конец смены!

До места назначения его не довели, а даже довезли — на скользуне, прокатили с ветерком, правда, не одного, там еще трое было из прибывшей компании. Ехать пришлось довольно долго; улицу проезжали за улицей, дома становились пониже и пореже, потом вдруг прекратились совсем, пошли пустыри, где почти ничего не росло — голый камень.

Ехали часа два. Потом дорога свернула круто вправо — и появилась высоченная круглая башня. По соседству стояло два корпуса. Большой и маленький. Как отец с сынком. А еще подальше — другие строения, высокие, длинные, без окон. Готовые.

Маленький корпус — сразу видно, жилой. Или конторский. Или и то, и другое. Во всяком случае, обитаемый. А вон и люди около него — человек пять, похоже. Стоят, смотрят сюда. Ждут приезжающих, скорее всего.

А позади большого корпуса — самый край виднеется — площадка с техникой. Какая она там — отсюда не различить. Да и не нужно. Что потребуется — сами покажут.

Стоп. Остановились близ малого дома. Приехали.

— Выходите все! К той двери, крайней справа.

К указанной двери Пат успел первым. Быстрее пройдешь — раньше покажут, где жить, куда барахло положить.

— Вот тут будешь квартировать, земляк.

Пат Пахтор недоуменно осмотрелся.

— Это… сколько же тут нас будет?

В ответ — с усмешкой:

— Ты да ты — выходит, двое.

— То есть как это: я один, что ли?

— Такие у нас, земляк, порядки. Не к дикарям приехал. В этом мире человека уважают. Теперь, значит: столовка ниже, на первом этаже, от лестницы по коридору до конца. Мимо не пробежишь — запах не позволит. Если сразу пойдешь — может, еще успеешь на ужин.

На ужин успеть очень хотелось. Но еще сильнее было желание лечь и уснуть.

— Да ладно… Устал я чего-то…

— Тогда ложись. Потому что завтра у тебя уже рабочий день. Подъем в пять утра. Ну, все. Пошел я. Вас теперь разводить придется до самой ночи — этакая орава. И еще ведь не последние…

Пат едва дотерпел до конца. Проводник не успел выйти, как он сорвал с себя одежду и даже мыться не стал: глаза сами закрывались, сознание уходило. Хватило еще сил откинуть одеяло, но порадоваться чистому белью он уже не успел. Вырубился.

Но это никак не означало, что и все прочие улягутся спать вот прямо сейчас; у некоторых из них серьезная работа в этот час только начиналась.

Первой моей мыслью было: молодец Вратарь! Выполняет оставленную ему программу в точности, как бы он там ни заикался.

Стояла ночь, но светлая, «белая», как говорят у нас в северных широтах Теллуса. Что это именно ночь, а не рассвет и не сумерки, можно было понять только по часам — моим внутренним, потому что были ли здесь какие-нибудь другие, я не знал. И вообще я очень мало знал. Почти ничего. А может, и без «почти».