У него был хохот курильщика, трескучий и хриплый.

– Я помню имена всех этих игроков, и кто был питчер, а кто - бегун, и счет каждого матча. И с тех самых пор пытаюсь писать так, чтобы приблизиться к той чистоте. К невинной игре в турусы на колесах. Сидишь себе, как на облаке, в кристальной простоте вымысла. Комната незаметно превращается в стадион, ты - в игроков. Все прозрачно и органично, без единого шва. И абсолютно спонтанно. Утраченная игра в самого себя, не испоганенная сомнениями и страхом.

– Ой, не знаю, Билл.

– Вот и я не знаю.

– По мне, это вы уже потихоньку с ума сходить начинаете.

Он опять захохотал. Она снимала его хохот, пока не кончилась пленка. Тогда она перезарядила аппарат, отогнала Билла от кварцевой лампы к окну и снова начала снимать, но уже при естественном освещении.

– Кстати, Чарльз Эверсон просил вам кое-что передать.

Билл подтянул брюки. Уставился куда-то вбок, сам себя обыскивая в поисках сигарет.

– Я с ним встретилась на презентации в одном издательстве. Он спросил, как идет моя работа. Я сказала, что, вероятно, увижусь с вами.

– Ну и ладно, не резон это скрывать.

– Я правильно поступила?

– Фотографии все равно когда-нибудь появятся.

– Собственно, Чарльз просил передать только одно: он хочет с вами поговорить. По какому поводу, так и не сказал. Я предложила, чтобы он написал вам письмо. Он сказал, что вы не читаете почту.

– Ее Скотт читает.

– Он подчеркнул: то, что он должен вам сказать, не для чужих ушей или глаз. Дело слишком деликатное. Еще он сказал, что был вашим редактором и очень, очень близким другом, а теперь страшно огорчен, что нельзя связаться с вами напрямую.

Билл принялся разгребать бумаги на столе - теперь он искал спички.

– И какой он теперь, старина Чарли?

– Все такой же. Мягкий, розовый и довольный.

– Писатели постоянно сменяются, понимаете ли. А эти сидят в своих кабинетах с видом на весь город, и их не волнует, как они станут жить после неудачной книги, у них всегда какая-нибудь новая на подходе, свеженькое невиданное диво. Они живут, мы умираем. Полная гармония.

– Он сказал, вы что-нибудь эдакое скажете.

– А вы не спешили о нем заговорить. Не хотели меня огорошить прежде времени.

– Я решила сначала сделать то, ради чего приехала. Не знала, как вы отреагируете на вести из внешнего мира.

Он чиркнул спичкой - и тут же позабыл о том, что она загорелась.

– Знаете, когда они по-настоящему счастливы? Когда есть повод разместить в газетах рекламу в черной рамочке. Некрологи умерших авторов то есть. Для них это единственный способ ощутить свою причастность к великой традиции.

– Он просто хотел бы, чтобы вы ему позвонили. По его словам, дело весьма важное.

Он медленно поворачивал голову, пока зажатая в зубах сигарета не соприкоснулась с горящей спичкой.

– Чем больше книг они выпускают, тем мы слабее. Тайный двигатель издательского мира - надежда превратить писателей в безобидных овечек.

– Вам нравится балансировать на грани фанатизма. Поверьте, я тоже этим грешу. Но, послушайте, что может быть безобиднее чистого фантазерства? Вы хотите играть в бейсбол, не выходя за порог дома. Пусть это только метафора, наивная мечта, но на ней-то и держится популярность ваших книг, согласны? Вы говорите об утраченной игре, которую пытаетесь возродить, когда пишете. А если она все-таки не утрачена? Когда вы работаете над книгой, вы к чему-то стремитесь - и разве это "что-то" не совпадает с тем, что люди видят в вашем творчестве?

– Я знаю только то, что сам вижу. Или чего не вижу.

– Поподробнее, пожалуйста.

Он бросил спичку в пепельницу на столе.

– Истина ждет писателя в конце каждой фразы. Важно вовремя поставить точку - подловить момент, но этому постепенно обучаешься. В формальном плане истина - это ритм фразы. Амплитуда колебаний, так сказать. Свинг, так сказать. Если же брать глубже, истина - внутренняя честность писателя на его войне с языком. Я всегда воспринимал себя через синтаксис. Работая над фразой, я начинаю узнавать в ней себя, слово за словом. Язык моих книг сформировал меня как человека. Когда фраза получается, в ней есть нравственная сила. В ней звенит авторская жажда жизни. Чем больше я втягиваюсь в процесс настройки фразы, в работу с ритмом, с силлабикой, тем лучше узнаю себя. Я выковывал фразы этой книги старательно и долго - но они так и остались грубыми заготовками, потому что я перестал видеть себя в языке. Я больше не вижу матча, который комментирую, - трансляция прервана. Больше нет той плетки, которой жизнь меня подгоняла, заставляла доверять миру. Эта книга и эти годы меня укатали. Я забыл, что значит писать. Забыл свое собственное первое правило: "Не усложняй, Билл". Смелости и упорства у меня маловато. Я выдохся. Устал бороться с течением. Обходился приблизительными аналогами. Это книга какого-то другого автора. Вымученная, нескладная - я-то чувствую. Я обманом заставлял себя продолжать работу, надеяться на авось. Думаете, я преувеличиваю? Я никак не перестану возиться с книгой, которая мертва.

– А Скотт знает, что у вас на душе?

– Скотт? Скотт смекнул раньше меня. Скотт против публикации.

– Против? Какая глупость!

– Нет, не глупость. Вот именно, что не глупость.

– Когда вы закончите работу?

– Закончу? Это она меня прикончила. Книга уже два года как готова. Но я переделываю страницу за страницей, а потом опять начинаю чистить. Теперь я пишу, чтобы выжить, чтобы заставить сердце биться.

– Покажите ее кому-нибудь еще.