– Изголодался по сочувствию. Я и теперь хочу много чего сказать, а не выходит. Забыл обычный язык - только за обедом невнятно мычу, когда хочу попросить соли.

– Соль вам употреблять вредно.

– Мне шестьдесят три, и это очень больно.

– Я до шестидесяти не доживу. Чувствую, что- то зреет, почти вижу. Медленное, изнуряющее, страшное, затаилось в глубоких недрах тела. Я уже много лет знаю.

– У страха свой эгоизм, правда?

– Я ужас что мелю?
– спросила она.

– Возможно, слегка хвастаетесь.

– А вы что хотите сказать, если все-таки вспомните слова?

– Попросить вас: приезжайте еще разок, когда захотите. Или дайте свой адрес. Или останьтесь и поговорите со мной.

– Мне-то говорить легко. Но в вашем доме разговоры не такое уж простое дело. Мне кажется, здесь все настолько всерьез, что некоторые темы затрагивать опасно. Кроме того, теперь между нами нет фотоаппарата, нет буфера. А это все меняет, согласны? Скотт сказал: "В шесть тридцать".

– Стало быть, в шесть тридцать.

– Он рассказал, как вас нашел.

– В первые тридцать минут я был готов ему голову проломить. Но он быстро втерся в доверие. Самоучкой освоил массу профессий и хитростей. Мы разговариваем и спорим без передышки. Благодаря ему я вижу вещи с разных сторон.

– И Карен.

– Скотт говорит, я ее выдумал. А на самом деле это он ее достал, точно кролика из шляпы. Иногда меня от нее оторопь берет. Ей хватает пяти слов, чтобы напугать меня и тут же очаровать. В том, что касается людей, она жутко умная. Насквозь нас видит. Смотрит телевизор - и заранее знает, кто что скажет. Не только слово в слово произносит - их голосами.

– Она здесь появилась намного позже Скотта?

– Лет этак через пять. Голоса копирует один в один, только диву даешься. Вот какая у нас Карен.

Брита вытянулась в длинной ванне почти во весь рост. Было слышно, как прямо под окном колют дрова. Вокруг клубился пар. Сначала треск вонзаемого в дерево топора, затем тихий стук поленьев об землю. Брита чувствовала, как воровато вползает в ее сердце смутная слабая тоска. Странно, с чего бы? После одной из важнейших съемок последнего времени - и вдруг тоска? Правда, она уже перестала разделять съемки на важные и не очень, почти утеряла интерес к карьере. Какая там карьера, только писатели - отсюда и до самого Китая - горбатятся над своими рукописями. Доход невелик, упоминания в прессе редки. Портреты большинства писателей останутся лежать в столе, другие же появятся лишь в захудалых журналах и справочниках. С маниакальным упорством мотаешься по свету, фотографируя безвестных, непереведенных, неприступных, подозреваемых в политической неблагонадежности, уходящих от погони, поневоле замолкших. И потому, когда писатель ранга Билла соглашается ей позировать, это все равно что верительная грамота, аккредитация высшей категории. Тогда откуда странное ощущение, будто поскользнулась и куда- то сползаешь? Брита подлила в ванну горячей воды. Она знала: он там, под окном, пыхтит, помогает себе пением. Треск - и тихий стук. Соблюдай дистанцию. Он словно на шатком мосту, на грани. Теперь вода идеальная, почти нестерпимо горячая. Почувствовав, как выступает на лице пот, Брита погрузилась глубже. Для того, наверное, фотосессия и обставляется такими церемониями. Пар до потолка. Жар пробирает до костей, отупляет, давит на сердце. Она знала, как он силен, - видно по рукам и пояснице, по плотному, будто у докера, сложению. Она взяла полотенце, промокнула с лица пот; спустя еще некоторое время вылезла из ванны, протерла полотенцем на запотевшем стекле, на уровне глаз, окошечко. Как ей соблюдать дистанцию после того, как съемка закончена? Они работали вместе, и потому теперь ей немножко больно. Билл кидает наколотые дрова в сторону поленницы, прижавшейся под обвисшим тентом к стене дома. "Уведомление о моей смерти". Пока она стояла у окна и смотрела вниз, ей пришлось несколько раз протирать стекло.

Билл поднял бокал.

– Сегодня я чувствую себя здесь как дома. Всё на месте, правда? Ощущение завершенности и новых горизонтов. В чем причина, мы все знаем. Выпьем же за гостей и за то, что они значат для цивилизации.

Выпил; закашлялся.

Сказал:

– "Гостить" - "угостить". Интересное созвучие. Этимология - занятная штука. Слова соединяются, перемешиваются, обмениваются чем-то. Точно группы людей, которые этими словами обозначаются. Гости угощают нас новыми идеями, принесенными из внешнего мира.

Скотт сидел напротив Бриты и обращался к ней, даже когда его реплики адресовались Биллу.

– Не думаю, что она считает себя гостьей в подлинном смысле слова. Она приехала работать.

– Странная работка, черт подери. Верх донкихотства. Но, кажется, я ею восхищаюсь.

– Ты ею восхищаешься потому, что она упорно занимается своим неблагодарным делом. Ее работа - служение. Именно то, к чему я тебя все время призываю. Спрячь книгу подальше. Сделай из нее фундамент. Используй ее, чтобы очертить мысль, принцип.

– Какой принцип?
– спросила Брита.

– Молчание - красноречие нашей эпохи. Утаить свое произведение от публики - единственный способ воздействовать на нее.

– Барашек очень вкусный, - сказал Билл.

С кухни вернулась Карен, неся доску с нарезанным хлебом.

Скотт смотрел на Бриту.

– Романы выходят каждый день, поток банальностей не иссякает. Но если автор придержит книгу при себе… Если оставит в машинописи, если позволит ей впитывать тепло и свет. Именно так возобновляется патент на внимание широкой публики. Пусть книга и писатель будут неразделимы.

– Вы меня извините, но это была бы гнусность, - сказала Брита.

– Он знает, что я прав. Он раздражается не когда я с ним спорю, а когда я с ним соглашаюсь. Когда я тяну за леску, и его скромные желания, приплясывая, всплывают из глубин.

Под свой стул, у задней правой ножки, Билл загодя поставил полную бутылку ирландского виски. Теперь он достал ее, вновь наполнил свой бокал.

И произнес:

– Для ужина нам нужна тема. Сегодня нас чет веро. Четыре - первый квадрат. Дважды два. Просто, как дважды два. Но одновременно нас округлили, наш круг замкнулся. Три плюс один. И так совпало, что на дворе середина апреля, месяца номер четыре.