Дежурной медсестры на положенном месте не было. Она прилегла отдохнуть на диване, что стоял в холле как раз напротив палаты, где лежала Ясенева. И это было счастьем. Потому что Ясенева, едва переступив порог палаты и почувствовав, что больше не в состоянии сделать хотя бы один вдох, разорвала на себе одежду, прикрывающую грудь. При этом она до крови оцарапала кожу, не чувствуя этого, протянула к медсестре руки и беззвучно свалилась на пол.

Способность понимать окружающее не покинула ее, она была в сознании. Однако, падая, не беспокоилась об ушибах и ссадинах. А лишь извивалась всем телом, стремясь ухватить враз высохшим ртом хоть капельку воздуха. Сознание не противилось инстинктивному падению, находя в этом единственную возможность что-то изменить: упасть — и провалиться в небытие всеми измученными восприятиями, или упасть — и обрести утраченную способность дышать. Ей было все равно. Она искала спасения и валилась на пол, словно выпадая из огромной раскаленной печи, в которой все было так накалено и расширено, что наполнить желанным вдохом меха легких не представлялось возможным. Любые попытки добиться этого привели бы к взрыву раздутого, наполненного напряжением их пузыря, как взрывается воздушный шар от чрезмерного расширения. Падение было наполнено всеми озарениями предсмертья, когда открываются шлюзы генной памяти и в сознание хлещет не только поток собственной, индивидуальной информации, но и ощущение более древней истории, истории того мира, который существовал до тебя. Оттуда же, из тех глубин, экстраполируясь в будущее, он позволял видеть, что будет впереди, после твоей смерти.

Ничто не проходит бесследно и ничто не бывает бесполезным. Банальные истины банальны только для тех, кто постигает их схоластически, из чужих уст, а не из собственного опыта. Особенность таких истин состоит в том, что даже самые затертые, прописные, занудные из них перестают быть банальными, как только открываешь их для себя сам, ценой своих усилий и потерь.

Миг предсмертья соткан из таких открытий. Они теснятся в нем простыми и однозначными итогами твоей жизни, выпячивая одинаково нескромно достоинства и заслуги и одинаково безжалостно — ошибки, просчеты и грехи. То миг наивысшей мудрости человека. И только по ошибке богов она остается невысказанной и уходит вместе с ее обладателем в родовую память потомков, превращаясь в одну из ипостасей безотчетного знания. В тот час, когда и потомков настигает та же участь, и к ним придет последнее озарение, эта мудрость вновь откроет двери запредельной памяти и изольется безудержным, неконтролируемым потоком. И так будет продолжаться от поколения к поколению.

Странная то река, генная память, с ее всплесками отчетливых быстроподводящихся итогов. Она несет свои воды сквозь время так плавно и вольно, как реки земли, а выбрасывает их туда судорожными толчками, прокачивая информацию от отцов к детям, от детей к внукам, как сердце прокачивает по пульсирующим сосудам живую кровь. Только здесь расстояние между двумя ударами пульса — человеческий век, пронесшаяся жизнь.

Какой короткой показалась Ясеневой ее жизнь, какой ясной! Она поняла все, над решением чего билась в изнуряющих сомнениях, безошибочно, явственно увидела истинных друзей и врагов, узнала самое главное — цену человекам и их поступкам, миру и его явлениям. Последней мыслью было сожаление, что такое богатство истин она не успевает сообщить дорогим людям. Ах, как бы славно они зажили тогда!

Отравная правда полоснула сердце, заметалась громким криком горя — без слов и без звуков, неисторгнутым, заклокотавшим в горле и задавленным внутри себя погибельной силой, что сейчас валила ее наземь.

***

Медсестра подхватилась с дивана, как будто и не было у нее усталости, как будто не разморило ее тепло одеял и не расслабила мышцы простительная в предутреннее затишье полудрема.

Но еще прежде чем она добежала до больной, Ясенева жестоко ударилась о пол, и этот удар потряс ее тело, все органы, нутро, как потрясает кору земли удар магмы, устремляющейся на свободу по жерлу вулкана. Этот удар вышиб из нее страх и панику, невидимых хищников, освободив из лап уже державшей ее смерти, остановив падение дальше вниз, в темное царство Аида. Он волнами прошелся по сведенным судорогой альвеолам, расцементировал затвердевшую ткань легких, отпустил оцепеневшие нервы, запустил круг кровообращения и оживил ощущения и мысли, остановившиеся было на отметке последнего констатирования, последнего мига, что оказался емче и значимее всей прожитой жизни. Выросший из ее медленных дней и ночей, оседлавший затем ее быстроногие годы, примчавшийся к последнему пределу на лихих ветрах усталости, разочарований и утрат, этот кратчайший из всех мигов истек, завершившись жизнью — роскошным подарком, преподнесенным ей еще раз благорасположенной судьбой. Не зафиксированный ни часами, ни людьми, не замеченный ни посторонними, ни теми, кому она вверила здесь свою жизнь, не отмеченный позже даже в ее личном архиве — истории болезни, незначителен для мира, пренебрежимо мал для любых расчетов, этот миг пропахал в Дарье Петровне след, сравнимый разве что со следом Тунгусского метеорита на лике Земли.

Обнаружив продолжение жизни, она вновь испугалась. Но теперь это был страх ментальный, не соматический, страх духа, а не тела. Она подумала, что явившиеся ей откровения и предвидения ушли вместе с тем мигом, который породил их. Это оказалось не так. Да, та черта, что разделила ее жизнь пополам, осталась, но она, оказавшись по новую сторону этой черты, не утратила способности смотреть на прошлое, по-прежнему видя его до мельчайших подробностей. Она не вернулась назад, а осталась тут, по новую сторону полосы, отделяющей ее от шумного братства живых землян, осталась отдельно от них, но — живая и наблюдающая текущий миг как бы с высоты и прозревающая будущее, словно со стороны. Оставаясь участником событий, она теперь была их бесстрастным исследователем и судьей, выставляющим приоритетные баллы.

Этот драгоценный дар существовал физически, она ощущала его в себе, словно в ней вырос еще один орган восприятия. Но это была ее тайна, потому что шестое чувство, свойство еще неназванного нового органа, сделало Ясеневу на одну жизнь старше своих современников. Она перенесла один удар пульса мудрости в виде всплеска внезапных итогов и осталась продолжаться. Ей позволено будет пережить еще один такой миг, ей запрограммировано, оказывается, в два раза больше того, что человеку дается лишь раз: оглянуться и увидеть весь свой путь от забытого начала до неизведанного конца, когда исчезает на земле даже память о тебе.

Отяжелевшая от приобретенных знаний, Ясенева так же легко избавилась от того, второго, страха, возникшего из приговоренности к жизни, как и приобрела его. Но страх первый, животный, убийственный, отраженный ударом падения, вдруг вновь напомнил о себе. Он оставался в сузившихся зрачках, в клинкоподобной остроте взгляда, в посиневших губах и внезапной отечности лица. Его отвратительная губительная сила наложила на Ясеневу свою печать, исказив до неузнаваемости, испоганив ее тонкие аристократичные черты, цвет кожи, выражение глаз.

— Холодно, — было первое, что она сказала подбежавшей медсестре.

Ясеневу начала бить дрожь, ее руки и ноги ритмично подпрыгивали, голова моталась из стороны в сторону, заметно дрожали щеки и вдруг обнаружившийся подбородок. Она зябко передергивала плечами, суетилась, стараясь запахнуть полы халата на обнаженной, исцарапанной груди.

— Холодно, — снова натужно выдавила она, цедя звуки сквозь клацающие зубы.

Надежда Борисовна сдернула одеяла, которыми только что укрывалась сама, схватила подушку и попыталась укрыть больную, устроив ее голову повыше туловища. Она поняла, что у той случился криз, и после резко подскочившего, а теперь также резко упавшего давления ее мучительно знобит.