Без малейшей надежды я поплелась в процедурную, где с восьми часов должна была поправлять здоровье народа Ася, постоянно опаздывающая на работу. Это отвратительное свойство Аси было вполне простительным по сравнению с еще более отвратительным: она совершенно не умела колоть в вены. Она их терзала, прокалывала насквозь, вставляла в них иглу торчмя, и та сразу же выскакивала назад. Ася делала все для того, чтобы ввести лекарство не в вену, а под кожу, насинячить руку больного, изуродовать болезненной «надутостью», которая затем долго не рассасывалась, и вывести ее, наконец, из лечебного процесса. Или старалась не вводить лекарство вовсе. Так то! Если больной вовремя не избавлялся от Аси, то та же участь постигала и вторую руку, а потом она принималась покушаться на ноги, и так далее. Но это происходило только с очень упорными и патологически доброжелательными пациентами, которых Ася начинала тихо ненавидеть, подозревая в садизме. Остальные же изгоняли Асю после двух-трех встреч с нею и больше не подпускали к себе, умоляя дежурных сестричек выполнить вместо нее внутривенный укол или подключить капельницу.

Ася была бичом и позором отделения, но ее держали для природного равновесия добра и зла, ибо не будь ее, здесь могло бы угнездиться нечто похуже. Иди, знай!

Но Ясеневой требовалось не подключить систему, а отключить ее. С этим Ася справлялась на раз. И — о, чудо! — она была на месте.

— Иду-иду, меня предупредили, — пропела Ася, направляясь мимо меня так резво, что я еле поспевала за ней.

— Это не Ася ли привиделась вам в ночном кошмаре? — спросила я свою шефиню, подкидывая ей один из вариантов для размышления.

— Первое, что я сделаю, выйдя отсюда, это надаю тебе по шее, — пообещала Ясенева. — Теперь я вижу, что ты больна, но сюда попала по ошибке.

— Почему это? — разочаровалась я. — Вам можно, а мне нет?

— Потому что тебя надо лечить розгами, а здесь этот метод по недосмотру официальной медицины не применяется.

— Внесем рацпредложение, — размечталась я.

Моя задача в том и заключалась, как сказала Гоголева, чтобы облегчить процесс катарсиса ясеневского подсознания.

— Подсознание уже начало свою очистительную работу от каких-то тяжелых впечатлений, — вооружившись терпением, разъяснила она мне. — Но это может продолжаться долго и не облегчит состояние Дарьи Петровны, а усугубит его, поскольку, выплескивая засорившую его информацию в сон, оно повторно травмирует ее. И вообще, общеизвестно, что чем дольше длится выздоровление, тем оно менее успешно. Твоя задача — разговорить ее. Она сама не знает, что ее мучает. Пусть говорит обо всем, что ей на ум взбредет. Поразившее ее событие или явление обязательно всплывет в этих разговорах и выльется наружу, то есть уйдет к чертовой матери. Останется плюнуть и растереть, — заключила моя наставница. — Это же не сложно, правда?

Что мне оставалось, как не согласиться, но я решила выказать ретивость (вы продолжаете помнить, с какой целью, так ведь?).

— Как будто вы не знаете, какое «явление» ее поразило однажды и это продолжается до сих пор. А что, если его, гадюку, убить? — предложила я, намекая на известную в кругах книгочеев заумную личность.

— Не поможет, — авторитетно отклонила Гоголева мой метод в конкретно-очистительном процессе. — Этот человек, безусловно, является для нее травмирующим моментом. Но ее психика уже применилась к нему, как к камешку в обуви. Она страдает, но это привычное страдание. А может, даже плодотворное, — почему-то шепотом сообщила она. — Здесь кроется что-то другое. Это-то и надо выяснить. И давай, не затягивай, — прикрикнула, наконец, Гоголева, основательно входя в роль собственницы книжного магазина, если учесть, что теперь она заменяла мне Ясеневу. — Психика не любит длительного угнетения.

Так что, как видите, распоясавшейся я была не по собственному хотению, а по воле лечащего мою шефиню врача.

— Ты не ответила на мой вопрос, — продолжила свои наезды на меня Дарья Петровна.

— Сказать бы вам, что меня привез сюда Павел Семенович, да и дело с концом. Правдоподобно, трогательно, а главное, вы меня оставите в покое. Только боюсь, что тогда мне точно перепадет за враки. Конечно, — продолжала я, — глупо скрывать, что когда стало плохо и пришлось вызывать «скорую», чтобы меня отвезти в больницу, то я просилась именно сюда. Но это всего лишь совпадение, какие часто случаются. То есть совпадение в том, что мы обе заболели почти одновременно. Хотя, если подумать, так тут закономерного больше, чем случайного.

— Болтушка, — совершенно резонно заметила Ясенева и в порыве негодования отвернулась, ощущая явный дискомфорт оттого, что я вижу ее больной и беспомощной.

— Да, так я и говорю, что вы подобрали коллектив из людей, подобных себе. Ну, помните: дурак дурака, рыбак рыбака… Это как раз тот случай. Кроме того, мы же еще и учимся у вас, невольно с хорошим перенимаем и плохое.

— Уточни! — требовательно произнесла она, меж тем как глаза ее округлились страхом, смешанным с удивлением.

Боже, как она боялась навредить людям!

— Попробуем чуточку оглянуться, — разоткровенничалась я. — Что нас окружает? Ваша впечатлительность, тонкие чувствования, возвышенные эмоции. Так что же вы хотите? — в моем тоне прорезалась-таки искренность: — После ваших упражнений по подбору рифм со мной и не такое могло случиться!

Думаю, что моя околесица не была бесполезной. Не в том смысле, что помогала подсознанию Ясеневой в его катарсисе, а в том, что в поисках зла, к которому она невольно прикоснулась, еще не зная об этом, натолкнула ее интуицию на вполне конкретную фигуру. В принципе, я говорила правдоподобные вещи, и придуманная мной аналогия диагнозов напомнила ей другую аналогию, одинаково отразившуюся на наших подсознаниях. С этих пор она поверила мне, и ей этого было достаточно. Дальнейший треп она слушала автоматически, как слушают шум прибоя или шорох листвы, думая о своем.

А может, и правда все предопределено и между нами существовала та взаимосвязь, которая мне казалась придуманной для ее пользы, а на самом деле была истинной и обернулась благом, дорого стоящим Ясеневой? Но тогда я ни о чем не догадывалась, да и не догадалась бы, если бы она позже не рассказала об этом сама.

— Напоминаю, ты еще не рассказала, что же с тобой произошло.

— Да все Алешка! Такая уродина! И что я в нем нашла? — я вздохнула отнюдь не притворно, потому что дальнейшее в моем рассказе было той правдой, о которой я вас предупреждала. — Представляете, вчера заходит в наш магазин Светка, подружка моя, блондинка крашенная, да вы ее знаете, и говорит, что он обтирает наши углы с какой-то кондукторшей — рыжей, как и он сам. «Познакомься, — говорит он Светке, едва завидев ее. — Это моя коллега по работе». Родство душ! Светка говорит мне: «Ехала в аптеку — они уже стояли. Еду обратно — еще стоят. Решила зайти к тебе и сказать». Она оставалсь у нас не меньше часа. Потом ушла, но через полчаса звонит: «Когда я вышла, они все еще стояли, и не видно было, чтобы собирались расходиться». Как вам это нравится? Я прямо вся на нервах доработала до конца дня. Знаете, чего мне стоило не выйти и не устроить им скандал? Наверное, надо было так и сделать. Но я сдержалась, а ночью, нате вам, — бессонница. К утру встала в туалет и потеряла там сознание. Чуть не разбилась о раковину. Хорошо, мама еще сидела на кухне с квартальным отчетом. Подхватила меня, значит, откачала, вызвала «скорую». Ну, а дальше все пошло, как по маслу. Я им сказала про вас, куда я хочу попасть и почему. Приезжаем сюда, а тут Надежда Борисовна мне и говорит, что у вас, мол, тоже ночь была тяжелая, с приступом.