Ясенева вопросительно воззрилась на меня, и я неопределенно пожала плечом, дескать, не знаю, куда она спешит, но ничего поделать не могу.

— Да вы присядьте, — спокойно сказала Ясенева. — У вас что-то стряслось?

— Зачем я тебе нужна? — не обратила внимания на вопрос Гоголева, переходя на «ты».

— Поэтому и нужна была, — поддержала ее тон Дарья Петровна. — Так что случилось? Предупреждаю, это важно для меня.

— Вчера вечером позвонил небезызвестный тебе Дебряков и попросил госпитализировать в отделение очень близкую ему особу, срочно госпитализировать.

— Так в чем проблема?

— Он — мой коллега, я не могу ему отказать, а у меня сейчас отдельной палаты нет. И маленькие все заняты. Вот только у вас и есть одно свободное место.

— Дебряков и мне сделал немало добра, так что ради него я могу и подвинуться. Давай ее сюда, — предложила Ясенева.

— Да нельзя ее к тебе!

— Я что, рылом не вышла? Птичка высоко летает?

— Вот дура? — только теперь Гоголева присела и в отчаянии хлопнула себя по колену. — Тяжелая она очень. Боль-на, — произнесла по слогам, давая понять Ясеневой, что этот случай не про ее нервы.

— Ну не знаю, — неопределенно протянула Дарья Петровна. — Буйная, что ли?

— Скорее, наоборот, в ступоре. Детей потеряла. Ой, да тут такое…

— Погоди, это не Сухарева ли?

— Она. Откуда ты ее знаешь?

— Не знаю вовсе. Но ты же сказала, что детей потеряла и я подумала о том, что по телевизору сообщали.

— Сообщали? Вот оно что. Понятно. Я телевизор не смотрю.

— Елизавета Климовна, — Ясенева подошла к ней и склонилась, словно они — врач и пациент — поменялись местами. — Давай ее сюда. Ты себе даже не представляешь, как хорошо, что ты ко мне зашла. Если мне будет невмоготу, уйду домой, но не ранее, чем побуду с ней хоть несколько дней. Ты же со мной закругляешься?

— У-у-у… Голуба моя, тебе еще года два предстоит «закругляться» после такого приступа. Но, конечно, здесь тебе быть не обязательно. Тут мы сделали все по полной программе. Так что, можно ее к вам? — в ее голосе смешалась надежда с сомнением.

— Давай. Это будет лучше, чем она была бы в палате одна, верно?

— Ты — золото, Дарьюшка! А я бегу сюда и все в уме перебираю, кого куда перевести и к кому ее втиснуть. Веришь, готова была тебя с Иркой в одиннадцатую засунуть, двухместную. Но там такая холодрыга!

— Хорошо, что ты зашла. Все быстро и хорошо решилось.

— Прямо гора с плеч, — Гоголева заулыбалась и поднялась со стула. — Ах ты, выдра малая, — обратилась ко мне и, проходя мимо, больно ущипнула меня за щеку.

«Вот досада, — подумала я. — И эта вычислила меня». Конечно, я хотела присутствовать при этом разговоре. Опять же, теперь Ясеневой не надо ничего пересказывать, я сама все слышала, Елизавете Климовне не пришлось никого просить перейти в другую палату. Пора бы уже и заметить моему дорогому окружению, что если я что-то устраиваю для себя, то не за счет других, а и для другихв том числе.

И тут я прикусила язык. Боже, ведь эта Сухарева — жена того Сухарева, который Николай Антонович. Это же Дубинская…

— Жанна Львовна, — продолжала я вслух свои рассуждения, когда Гоголева вышла из палаты.

— Тс-с, — Ясенева приложила палец к губам. — Ни звука больше. Быстро зови ее сюда, скажи, что мы приглашаем ее на завтрак. А я пока приготовлюсь.

— И что, опять будем пить чай?

— Конечно, все должно быть натурально.

— Я этот чай в горле скоро пальцем доставать буду, я уже вся состою из чая. Еще с вами поживу недельку и из меня будет выливаться не что иное, а чай, чай, чай.

— Не медли.

— Иду!

18

К сожалению, иногда каша сваривается без меня. Не помню, что тогда меня отвлекло. Было утро — самое насыщенное событиями время в больнице. С минуты на минуту ждали поступления новых больных. Рядовые врачи лихорадочно бегали по своим палатам, осматривая в последний раз тех, кто шел на выписку. Старшая медсестра, Валентина Васильевна, дергала их за полы с одним вопросом:

— У вас кто выбывает? — она собирала данные на оперативку.

Кастелянша, тетя Варя, кстати, как оказалось, какая-то свояченица Ясеневой по мужу ее племянницы Светланы, метала на опустевшие койки свежее белье.

Я не взяла в кавычки слово «свежее», как годилось бы, когда речь идет о больнице. И тому есть оправдание. В этом отделении белье сверкало белизной и благоухало свежестью. По двум причинам. Когда-то Ясенева в порыве благотворительности подарила отделению стиральную машину. С тех пор белье тут стирают сами, обслуживаются автономно. Отсюда и белизна. А свежесть — от воздуха, так как белье сушат на улице, недалеко от посадки, отделяющей двор больницы от берега Самары. В посадке густо растут степная маслина, жасмин, барбарис, сирень, акация. Все лето там что-то цветет и оглашает окрестности душещипательными ароматами. Это летом. Осенью — опавшая листва. Зимой же белье высушивает мороз, сообщая ему немыслимо свежий запах.