— Но я же верю Алиночке! Он был неотлучно возле нее все эти дни, все ночи. Слушайте, это только ненормальный так быстро может оставить Алиночку, она — прелесть. Они нашли удивительную гармонию друг в друге и не расставались. Поверьте, — она поднесла к яремной впадине трагически сжатые руки, — он не мог этого сделать.

Надо отдать должное Ясеневой и тому лечению, которое провела Гоголева. Дарья Петровна моментально усекла, что я скрываю от нее какую-то информацию, и словно сама отстроилась от нее: ни кивка, ни вопроса, ни порыва к сочувствию. Как сидела, так и осталась сидеть, лишь подняла голову и внимательно начала рассматривать говорившую.

Но это была маска, она отводила нам с этой дамой глаза, потому что по нервному трепету тонких ноздрей понятно было, что она впитывает услышанное с живейшим интересом.

Когда я поняла, что основная новость — о совершенном преступлении — сказана, стала и себе прислушиваться к ошарашившим меня деталям. Жанна Львовна долго плакала и причитала. Нового больше ничего не сказала, кроме того, что Сухарев Николай Антонович мог бы составить счастье ее дочери, несправедливо овдовевшей в столь молодом возрасте. Но над нею, по всему видно, довлеет рок, и теперь этого человека тоже пытаются отнять у нее самым вероломным, страшным образом.

Пока до меня доходил смысл услышанного, Дарья Петровна уже начала действовать. Она поднялась и уступила гостье свой стул.

— Присядьте. В нашей комнате это самое энергетически благоприятное место, — несла она модную околесицу. — Минуты через две вам станет легче.

С этими словами накапала в стакан с водой своих целебных настоек и подала его Дубинской.

— Выпейте.

— Голубушка, — подхватилась та, сжимая кисти рук Ясеневой, преданно заглядывая ей в глаза, пытаясь проникнуть на самые их донца. — Вы верите мне?

— Безусловно. Вы сядьте, сядьте.

— Да, да, — закивала Жанна Львовна и залпом выпила предложенное лекарство.

Она вытерла мокрые губы и облитую микстурой бороду голой рукой, отерла ее о халат и, наконец, угомонилась, взирая с преданностью и невысказанной надеждой на Ясеневу.

— Вы в состоянии ответить на два вопроса? — тихо и буднично спросила та.

— Да, конечно. Благодаря вам — вы меня успокоили. Спасибо, — из гостьи вновь посыпался горох слов.

— Кому-нибудь, кроме нас с Ирой, вы говорили о Сухареве и Алине?

— То есть, что она с ним знакома?

— Нет, что он сейчас находится у нее?

— Не говорила. Я и вам этого не говорила.

— Это неважно. А то, что Аля с ним знакома, — говорили другим людям?

— Этого тоже не говорила. А почему вы спрашиваете? Я только вам… вот как услышала сейчас по телевизору, так сразу к вам ноги и понесли.

Она бы вновь говорила долго, но Ясенева уже завладела инициативой.

— Хватит, — мягко нажимая ей на плечо и затуманенным взором вглядываясь в темноту за окном, стоя вполоборота к нему и лицом к Дубинской, сказала Дарья Петровна. — Об этом хватит. Но почему тогда, раз вы только что узнали эту трагическую новость и не виделись несколько дней с дочерью, утверждаете, что Николай Антонович был неотлучно возле нее?

— Так ведь это случилось третьего дня… так? — уточнила она у нас.

Ясенева вопросительно посмотрела на меня, и мне ничего не оставалось, как утвердительно кивнуть.

— Так, — перевела Ясенева мой кивок на язык человеческой речи.

— Ну вот. А Аля с ним накануне ко мне приезжала, — Жанна Львовна вновь скуксилась и залилась слезами. — Все щебетала о своем счастье, все радовалась. Поймите, она с первой встречи поняла, что это ее человек.

— Допустим.

— Да он никуда от нее не отлучался! Его жена работает на улице Гоголя, в двух кварталах от дома Алины. Она запросто могла столкнуться с ним, если бы он высунулся на улицу.

— Так-таки все время в квартире и сидел?

— Почему? Нет, конечно. Алина брала его с собой, когда выезжала по делам. Но тогда он все равно находился при ней.

— Может такое быть, что, возвращаясь от нас, он все-таки покинул Алю и решил наведаться домой? Допустим, взять что-то из одежды.

— Может, что же тут невозможного. Но, думаю, Алина подвезла бы его к дому, подождала в машине, пока он соберется, и увезла бы к себе. Во всяком случае, сейчас, если бы он был не рядом, она давно приехала бы ко мне.

— Да. Похоже.

Ясенева наклонилась к Дубинской.

— Вы твердо уверенны, что никому об этом ни слова не сказали?

— Я, конечно, сразу впала в панику, но ни единой живой душе не успела ничего сказать. Бог миловал.

— Надеюсь, вы поняли, что благоразумнее и впредь молчать и молчать по сему поводу?

— Да. Что за вопрос?

— А еще лучше — вообще забыть, что что-то знаете об этом человеке.

При этих словах Дубинская резко отстранилась от Ясеневой, с минуту смотрела на нее дикими глазами, а потом обреченно наклонила голову и начала рассматривать свои руки, слегка массируя их.