— А что теперь будет?

— Мэтр уверен, что уже завтра эта история просочится в газеты, и просил тебя... не высовываться. Он потому и хочет, чтобы ты побыла в клинике — туда можно не пускать репортеров.

— Нет-нет... — это оказалось единственным, что заставило ее вздрогнуть.

— Я так и подумал. Мэтр хочет составить заявление для прессы — лучше сказать более-менее правду, чем порождать слухи. Ты можешь сейчас с ним поговорить?

— Да, — Рене пожала плечами — почему нет? — Как он себя вел?

Тед сразу понял, про кого она спросила.

— Достойно. Я бы хотел сказать что-то другое, но это выглядело именно так. Не выкручивался, признал свою вину — адвокаты попытались что-то возражать, он их тут же заткнул. Мне даже показалось, что он испытывал нечто вроде облегчения.

— Да.

Это слово упало, как камень в воду, и наступила тишина. Ей внезапно не захотелось больше слушать ни о Викторе, ни о том, как он себя вел — снова стало тошно и противно.

Пять лет — даже больше! — выкинуто из жизни, и теперь оказывается, что все это с самого начала было обманом, что ее просто использовали. Просто использовали...

— Ну, пойдем звонить? — спросил Тед.

Рене встала и вышла из кухни. Проходя мимо Робера, кивнула и повторила:

— Суп был очень вкусный...

Мэтр Баллу, услышав ее голос, обрадовался.

— Мадемуазель Перро? Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, уже лучше.

— Господин Мелье... посвятил вас в суть происшедшего? — этот вопрос был задан осторожно, даже нерешительно.

— Да. Виктор арестован?

— Нет. Разбираться с ним предстоит властям Швейцарии — преступление было совершено именно там.

Преступление... Он нашел подходящее слово, с самого начала ее брак был преступлением. С самого начала — даже если бы Виктор не оказался женат! Только что именно было преступлением — то, что Виктор сделал с ней, или то, что сделала она сама, позволив ему это?

— Мадемуазель Перро, вы меня слышите?

— Да...

— Представитель швейцарской полиции хочет задать вам несколько вопросов. Я договорился, что если ваше здоровье позволит, мы сделаем это завтра, в моей конторе.

— Хорошо.

— В двенадцать вас устроит? Я к тому времени успею набросать черновик заявления для прессы.

— Там... будут репортеры? Я бы не хотела сейчас...

— Я понимаю. Дайте мне на минутку господина Мелье.

Говорили они довольно долго. Рене не стала слушать, ушла и легла на диван.

Повесив трубку, Тед оглянулся — из-под пледа, натянутого почти до ушей, был виден только кусочек светлого затылка. Вздохнул и повернул в сторону кухни.

— Вроде приходит понемножку в себя, — увидев его, сказал Робер, выдавая, скорее, желаемое за действительность. — Ладно, пойду я. Поздно уже...

— Давай, — кивнул Тед.

Вернувшись в гостиную, он увидел, что Рене все так же лежит, укрывшись пледом. Глубоко вздохнул, как ныряльщик перед прыжком в воду, присел на диван и положил руку ей на плечо.

— Эй, как ты там?

Из-под пледа высунулась худенькая рука, чуть сжала его руку — и соскользнула вниз.

— Рене, повернись ко мне, пожалуйста.

Несколько секунд она оставалась в неподвижности, потом завозилась, медленно переворачиваясь.

Потухшие глаза, сдвинутые брови, горькая складка у рта... Веселая девчонка с пушистеньким ежиком, таявшая от его поцелуев и смеявшаяся его шуткам, куда-то исчезла, оставив вместо себя сразу постаревшую усталую женщину. Впрочем, ежик остался — но даже он, казалось, поник и потускнел.

— Ты сердишься на меня?

— За что? — вопрос этот тоже был задан как-то тускло и безнадежно.

— Ну, за то, что это так внезапно на тебя обрушилось.

— Нет. Я бы все равно узнала, не все ли равно — когда и как?

Пытаясь пробиться сквозь окружающую ее стену тоскливого безразлилия, Тед попытался объяснить:

— Мы должны были застать его врасплох и не могли допустить, чтобы он что-нибудь узнал. Он вполне мог добыть липовое, оформленное задним числом свидетельство о разводе.

Она пожала плечами, закрыла глаза и поморщилась, почувствовав его руку, легко, словно перышко, коснувшуюся ее щеки.

— Я тебе неприятен?

«Что случилось, милая? Неужели мы стали чужими? Неужели ты не можешь простить, что я сделал это?..»

— Нет, — она села и прижалась лбом к его плечу. — Я сама себе неприятна... будто в дерьме извалялась.

Это вырвавшееся у нее грубое слово поразило Теда. И еще больше — прозвучавшие в ее словах боль и отвращение.

— Но ты же не знала!