Развернув листок с оборванными углами, Турубаров начал читать:

— «Воззвание к еврейскому населению города Таганрога. В последние дни имелись случаи актов насилия по отношению к еврейскому населению со стороны жителей-неевреев...»

— Это же ложь. Ничего подобного не было! — выпалил Костиков. Он провел рукой по зачесанным назад черным жестким волосам, добавил гневно: — Явная провокация! Вот как это называется...

— Успокойся, Лева. Читай, Петро, дальше, — попросил Николай.

— «Предотвращение таких случаев и в будущем не может быть гарантировано, пока еврейское население будет разбросанным по территории всего города. Германские полицейские органы, которые по мере возможности соответственно противодействовали этим насилиям, не видят, однако, иной возможности предотвращения таких случаев, как в концентрации всех еще находящихся в Таганроге евреев в отдельном районе города. Все евреи города Таганрога будут поэтому в четверг, 30 октября 1941 года, переведены в особый район, где они будут ограждены от враждебных актов. Для проведения в жизнь этого мероприятия все евреи обоих полов и всех возрастов, а также лица из смешанных браков евреев с неевреями должны явиться в четверг, 30 октября 1941 года, к 8 часам утра на Владимирскую площадь города Таганрога.

Все евреи должны иметь при себе свои документы и сдать на сборном пункте ключи от занятых до сих пор ими квартир. К ключам должен быть проволокой или шнурком приделан картонный ярлык с именем, фамилией и точным адресом собственника квартиры. Евреям рекомендуется взять с собой ценности и наличные деньги; по желанию можно взять необходимый для устройства на новом местожительстве ручной багаж».

— Подлецы, грабят среди бела дня, — не выдержал Костиков.

— То ли еще будет, — хмуро сказал Николай. — Читай, читай, Петро, дальше.

— «О доставке остальных оставшихся на квартире вещей будут даны дополнительные указания. Беспрепятственное проведение в жизнь этого распоряжения — в интересах самого еврейского населения. Каждый противодействующий ему, а также и данным в связи с этим указаниям еврейского совета старейшин берет всю ответственность за неминуемые последствия на самого себя. Ортскомендант города Таганрога майор Альберти».

— Что же это такое? — Рая перевела испуганный взгляд больших глаз с Петра на Николая, потом на Костикова. — Лева! Они ведь их всех убьют? Правда, убьют?

— Конечно, убьют! — глухо проговорил Николай. — И наша задача помочь несчастным по мере сил.

— Но чем же мы можем помочь? — Костиков встал со стула, прошелся по комнате.

— Ой, ребята, а может быть, их на самом деле просто переселить хотят? — глядя на всех, с надеждой спросила Рая.

— Раиса! Неужели ты не читала наших газет? Их обязательно расстреляют. Так было в Минске и во Львове. Так будет и здесь.

— Не понимаю, — беспомощно сказала девушка. — Я не могу этого понять.

— Нужно понять. Это фашизм! — глухо сказал Николай. — И нужно помочь людям.

В комнату без стука вошел Женя Шаров. Это был невысокий, но сильный и плотный паренек с подвижным и энергичным лицом и решительным взглядом живых, острых глаз.

— А я у одного румына вот чего выменял за махорку, — он, не здороваясь, протянул на ладони маленький браунинг.

— Что же ты делать с ним будешь? — спросил Морозов.

— Немчуру стрелять.

— Подожди стрелять. На вот, прочти. — Николай протянул Жене листок.

Шаров стал читать, остальные молчали.

— Да-а, — прочитав, протянул Женя. — Ну и сволочи! Что же мы можем сделать? Поднять панику на площади? Стрелять там в немцев?

— Не болтай глупостей, горячая голова! — сказал Николай. — Необходимо попытаться убедить хотя бы знакомых нам евреев не ходить на это сборище.

— Сколько же мы до завтра успеем? — спросил Петр.

— Сколько успеем... Но мы обязаны это сделать.

В разговор вмешался Костиков.

— Николай Григорьевич, пусть это будет наше первое дело. Мы давно уже думаем — чего мы сидим? Когда мы будем действовать?

— Да, Николай, — обратился к Морозову Петр. — Тут у нас уже кое-кто подобрался из ребят. Спиридон Щетинин, Иван Веретеинов, Миша Чередниченко, Александр Романенко, Олег Кравченко да нас шестеро...

— Всех знаю, кроме Ивана Веретеинова. Будьте осторожнее, ребята. Один шаг — и наткнемся на провокатора.

— Да это все наши комсомольцы, народ проверенный, — с пылом вступился Костиков. — А за Ваню Веретеинова Валентина и Петр поручиться могут.

— Горько мне вам говорить об этом, — сказал Николай, — но времена сейчас переменились. Некоторые люди оказались не такими, какими мы их представляли. Мы уже знаем, что кое-кто из комсомольцев поспешил пройти регистрацию у немцев, а отдельные девушки познакомились с немецкими офицерами и разгуливают с ними по городу...