— Галлюцинации?

— Они принимают разные формы, но люди, потерявшие память, чаще всего видят странные, незнакомые лица, переживают необъяснимые чувства, могут внезапно отключиться, видят повторяющиеся сны, испытывают ощущение дежа-вю. Словно тело вспоминает то, что забыл мозг. Вам приходилось переживать нечто подобное?

— Не уверен, — осторожно протянул Джеймс.

— Вы можете вспомнить события, которые по прошествии времени кажутся нереальными? Они отчетливы и ярки, как обычные воспоминания, но когда вы начинаете анализировать их, то понимаете, что подобного просто не могло случиться, а значит, эти события — не более чем создания вашего воображения.

Вспомнив библиотекаря, который наследовал память Филиппа Ларкина, и паб, забитый астрологами, Джеймс помрачнел. Сердце забилось учащенно.

— Наверное, — устало вздохнул он. — И что все это значит?

Несколько секунд Ланарк пристально вглядывался Джеймсу в лицо.

— Необъяснимые образы и эмоции — классический признак ретроградной амнезии. Пьер Жане, Жозеф Брейер и Фрейд употребляют для его описания разные термины. Мы можем называть их «протечками» из прошлого.

Джеймс снова подумал о кровавой отметке на яблочной мякоти и темноволосой девушке; о поезде, отъезд которого разрывал ему душу. Вспомнил, как сладко ныло сердце, когда он кормил уток в городском пруду, и внезапное воодушевление, наполнившее грудь, когда он шел по Лаф-стрит, а под ногами хрустела палая листва. Последним пришло самое нечеткое, самое смутное воспоминание: он сидит на траве на заднем дворе, в небе облака, тишина, тени на траве и внезапно накатившая волна тошнотворного ужаса… Джеймс вздрогнул и оглянулся: уютный кабинет, мерцающий огонь в камине, задумчивое лицо доктора — все вокруг успокаивало и возвращало в настоящее. Выходит, эти воспоминания — «протечки» и несколько мгновений он жил в прошлом?

Доктор продолжил:

— Что до воображаемых событий… видите ли, это моя собственная теория. Я изучал эти тревожащие фантазии, в которых сны соединяются с реальностью. Им были подвержены многие мои пациенты, да и мне самому пару раз довелось испытать нечто подобное. Обычно такие явления связывают с воздействием веществ, вызывающих опьянение, но не только. Их могут спровоцировать некоторые виды травм, стрессы и сильное утомление. По правде сказать, чем больше я изучаю эту проблему, тем больше понимаю, что в этих фантазиях нет ничего болезненного.

— Хотите сказать, это нормально?

— До некоторой степени. Видите ли, зачастую люди не понимают, что такое на самом деле их воспоминания. Аналогия с памятью компьютера представляется мне крайне неудачной. Человеческая память — не микрочип, а целый океан. Большинство нейрохирургов, молекулярных биологов и психологов сходятся на том, что воспоминания — материя чрезвычайно хрупкая, постоянно меняющаяся и легко поддающаяся внешним воздействиям. Как говорил Томас Риал, на восемь десятых память — это то, что мы забыли, и на две десятые — то, что придумали. Вы слыхали о термине «диссоциация», мистер Пэдью?

Джеймс покачал головой.

— Представьте себе подземную реку, которая течет параллельно реке, протекающей по земле. Именно в этой подземной реке обитают те жуткие чудовища, которым нет места на поверхности. И сколько бы вы ни выуживали чудовищ из наземной реки, вам никогда не достичь успеха.

— Значит, чтобы извлечь чудовищ на поверхность, нужно закинуть удочку в подземную реку?

— Браво, мистер Пэдью! Весьма проницательный и тонкий вопрос!

— Спасибо, — покраснев, пробормотал Джеймс.

— А ответ будет таков: удите глубже!

— Не понимаю.

Ланарк тонко улыбнулся, словно только что подцепил на крючок большую рыбину.

— Используйте гипноз. Вы позволите?..

Перед глазами Джеймса закачались часы на серебряной цепочке, затем часы остановились, но кружиться начала комната.

— Закройте глаза, — раздался голос, и во тьме, затопившей Джеймса, голос торжественно продолжил: — Итак, вы возвращаетесь в прошлое, мистер Пэдью…

Джеймс открыл глаза. Напротив, за письменным столом, сидел доктор Ланарк и что-то писал. Сквозь высокое окно на серые стены лился мягкий свет. Пахло человеческим потом, а доктор Ланарк выглядел моложе и худее.

— Постойте, — начал Джеймс, — вы же мой…

— Джеймс!

Окружавшую тьму прорезал вопль. Поначалу Джеймс решил, что это мать будит его в школу.

— Мамочка, еще чуть-чуть… — пробормотал он.

— Джеймс!

Нет, у его матери голос тоньше, да и в комнате слишком тепло — в его спальне по утрам гораздо холоднее.

— Джеймс!

Он открыл глаза, и на сей раз он сидел в уютном кресле в кабинете доктора Ланарка. Джеймсу казалось, что прошла целая вечность, но в камине все так же потрескивал огонь, в пепельнице дымилась недокуренная сигара, а пустые бокалы стояли на низком столике. Изменился только сам Ланарк. На этот раз он превратился в женщину.

Джеймс моргнул. Перед ним сидела доктор Льюис. Выражение лица и голос женщины не изменились с тех пор, как он был у нее на приеме, но теперь она откинулась на спинку кресла, скрестив ноги. Она носила черные чулки. Над столом Джеймс видел кружевную отделку и краешек резинки, узкую полоску белоснежной кожи и темный треугольник волос. Джеймс опустил глаза — его больничные брюки вздыбились. Доктор Льюис что-то говорила, но Джеймс почти не слушал. Что-то о клонах доктора Ланарка, меняющихся в зависимости от выбранного курса экспериментальных медикаментов. Джеймс услышал свой голос: «как доктор Джекилл и мистер Хайд». Доктор Льюис улыбнулась. Она красила губы ярко-алой помадой.