А где он находится?

Женщина странно на меня посмотрела, но ответила:

Где-то в западной части леса. Там свежий воздух и полная изоляция.

Вы навещаете сына? — поинтересовался я уже уверенней.

Глухарев говорит, что для Максима это вредно. И мы не настаиваем. — Она выглядела смущенной. — Вы можете нас осуждать, но у нас растет дочь. Она здорова, и я…

Вы боитесь, что это может быть заразно?

Нет, я знаю, что это не так. Просто, — с отчаянием в голосе произнесла женщина, — я хочу забыть об этом кошмаре. Вы не представляете, во что он превратился! Я боялась спать по ночам. Мне казалось, что Максим придет и задушит меня. Мой родной сын, и вдруг заду-шит! Понимаете, через какой ад мы прошли? — Она всхлипнула, но сумела подавить рвавшиеся наружу рыдания. — Простите, — прошептала женщина, сникая.

Мы с Димой переглянулись. Кажется, нам удалось выяснить у бедной женщины все, что можно, и больше ей нечего сказать. Решив не травмировать несчастную, мы, простившись, покинули дом.

На улице стоял приятный теплый вечер, и я подумал, а не прогуляться ли нам по парку? В надежде снова увидеть малышку, от которой услышали странную считалочку, мы отправились на детскую площадку.

К нашему общему разочарованию, ее там не оказалось, хотя на «тихой стороне» парка было полно детей.

— Говорят, что с возрастом они становятся все агрессивней, — задумчиво пробормотал Димка, глядя в сторону восьмилетнего мальчугана, терзающего игрушечную машинку. Ребенок изо всей силы долбил машинку о поребрик, каждый раз после удара замирая и любуясь новыми повреждениями.

Мы направились к ребенку. Первой, как обычно, заговорила Амаранта. Похоже, она искренне считала себя непревзойденным детским психологом, а нам с Димой не хватало духу ее разубедить.

Что за модель? — спросила девушка, указав на машинку.

«Жигули», — не отрываясь от дела, ответил паренек. — Не самая лучшая машина, — добавил он, сопя от усердия.

Поэтому ты хочешь ее разбить? — с улыбкой в голосе предположила Эмми. Видимо, ей казалось милым такое отношение к отечественному автомобилестроению. Но следующий ответ ребенка отчетливо продемонстрировал, что ничего милого в мальчике нет и быть не может.

Не-а, — он покачал головой. — Просто очень хочется кого-нибудь убить.

Амаранта замолчала, немного сбитая с толку. Я решил вмешаться и спросил, рассчитывая понять мотивы ребенка:

— Зачем кого-то убивать?

Просто хочется, — с маниакальной настойчивостью повторил мальчик. — Чтобы увидеть, что у него внутри.

Что же тебе мешает? — задал Дима, на мой взгляд, один из глупейших вопросов. Но, как оказалось, ответ многое прояснил.

Он не разрешает, — пояснил мальчишка.

Кто он? — нестройным хором спросили мы.

Папа, — таков оказался ответ ребенка.

Можно было подумать, что он говорит о родном отце, который каждый день твердит малышу, что убивать плохо, рассчитывая хоть как-то сдержать пораженную бо-лезнью фантазию. Но я как-то сразу догадался: речь не о нем. То, с каким чувством ребенок произнес это короткое слово, давало четкое представление, что он имеет в виду вовсе не биологического отца. Слишком много мальчик вложил в эти два слога. Преклонение и послушание сквозило в каждом звуке. Так беспрекословно слушаются только кого-то безмерно важного.

Эмми дернула меня за рукав, и я обернулся. К нашей компании торопливо направлялась женщина средних лет. Скорее всего, она приходилась ребенку мамой, и мы поспешили убраться подальше, не желая привлекать к себе внимания. Наше присутствие на детской площадке и так становилось слишком заметными.

— Как думаешь, этот «папа» и есть главный злодей? — спросил Дима, устраиваясь в кресле.

По дороге в номер мы совершили набег на продуктовый магазин и запаслись ужином, который Димка теперь аккуратно выкладывал на стол из стоящего на полу пакета. Это занятие нисколько не мешало ему участвовать в общей беседе.

— Что значит злодей? — Я посмотрел на брата. — С чего ты вообще взял, что в этой истории таковой имеется?

Димка даже оторвался от продуктов, так его удивили мои слова.

А как же иначе? Ведь в этом весь смысл. Мы хорошие ребята, и наша задача поймать злодея. Если, как ты говоришь, его здесь нет, то мы что тут делаем?

Хороший вопрос. — Я усмехнулся. — Понятия не имею, что мы делаем и за кем гоняемся, и есть ли нам вообще за кем охотиться.

Считаешь, дети просто больны, и в этом нет ничего выходящего за рамки нормального? — Эмми внимательно посмотрела на меня, словно пыталась угадать ответ по выражению лица.

А разве это так уж нереально? — Мною овладела странная апатия. Видимо, поэтому я вдруг заговорил, что дело выеденного яйца не стоит, хотя, если честно, так не думал.

Все в этом мире возможно, — философски пробормотал Дима себе под нос, расставляя пластмассовые тарелки на столе. — Кушать подано, — минутой позже радостно провозгласил он.

После ужина Дима ушел к себе в номер, где мог спокойно насладиться телевизором, а я прямо в верхней одежде развалился на кровати.