– Я хочу сказать: лучше было бы, если бы нам не приходилось еженощно погружаться в себя и находить то, что мы там находим?

– Что вы имеете в виду?
– спросила я.

– Нашу темную сущность, - сказал он.
– Нашу темную сущность и прочие призраки.
– И вдруг спросил: - Вы хорошо спите, Сьюзэн?

– Я сплю как сурок, несмотря ни на что.

– А вы не видите во сне призраков?

– Я вижу сны, но не называю призраками тех, кто является мне в сновидениях.

– Кто же они?

– Это воспоминания, воспоминания яви, но искаженные, спутанные, измененные.

– Они реальны?

– Реальны и нереальны - как сами воспоминания.

– Я читал у старого итальянского автора о человеке, который побывал, или ему приснилось, что побывал, в аду. Там он встретил души умерших. Одна из них рыдала. «Не думай, смертный, - сказала ему душа, - что мои слезы не слезы истинного горя только потому, что я бестелесна».

– Истинное горе - но чье?
– сказала я.
– Души или вашего итальянца?
– Я потянулась и сжала руку Фо своими ладонями.
– Мистер Фо, все-таки знаете ли вы, кто я такая? Я явилась к вам однажды в дождливый день, вы куда-то спешили, и я задержала вас рассказом про остров, который вы не хотели выслушать.

– Вы ошибаетесь, моя дорогая, - сказал Фо и обнял меня.

– Вы посоветовали мне записать этот рассказ, - продолжала я, - надеясь, очевидно, прочитать о кровавых схватках среди морских просторов или о безнравственности бразильцев.

– Неправда, неправда!
– сказал Фо, смеясь и сжимая меня.
– Вы сразу возбудили во мне любопытство, я был готов выслушать все, что вы хотели мне рассказать.

– Но я преследовала вас своей скучной историей, навязывая ее вам даже здесь, в вашем потаенном убежище. И привела за собой женщин, следующих за мной по пятам, этих призраков, преследующих призрака, ну точно сонмище блох. Так, наверное, все это выглядит в ваших глазах.

– И зачем вы являетесь ко мне, Сьюзэн?

– За вашей кровью! Разве не за этим возвращаются призраки: выпить кровь живых. И разве не по этой причине тени приветствовали вашего итальянца?

Вместо ответа Фо поцеловал меня так крепко, что даже прикусил мне губу, я вскрикнула и попробовала высвободиться. Но он не отпустил меня, и я почувствовала, что он высасывает из ранки кровь.

– Я высасываю кровь живых, - пробормотал он.

В то же мгновение он оказался надо мной, и я могла подумать, что я снова в объятиях Крузо: оба они были примерно одного возраста, тяжелы в бедрах, но не тучны; похожа была и их манера обращаться с женщиной. Я закрыла глаза, пытаясь отыскать обратную дорогу на остров, где воет ветер и гудят волны, но нет, остров не возвращался, отрезанный от меня тысячами миль океана.

– Разрешите мне, - мягко прошептала я.
– Есть привилегия первой ночи, и я требую предоставить ее мне.
– Лаской я уложила его на спину и сама оказалась наверху.
– Так поступает Муза, когда навещает поэта, - прошептала я и почувствовала, как уходит безразличие, владевшее мною еще минуту назад.

– Ну и качка, - сказал потом Фо, - ноют все мои кости. Я едва дышу.

– Приход Музы - нелегкое испытание, - ответила я.
– Она делает все, что в ее силах, чтобы родились стихи.

Фо долго лежал неподвижно, и я решила, что он уснул. Но как только меня охватила дремота, он заговорил:

– Вы писали о том, как Пятница заплывал на своем бревне в заросли морских водорослей. Такие заросли - обиталище тварей, которых моряки называют кракены, вы когда-нибудь слышали о них? У них щупальца толщиной с мужское бедро, сами они в несколько ярдов длиной и имеют крепкий клюв. Я представляю, как эти кракены лежат на морском дне, смотрят на небо сквозь заросли водорослей, а многочисленные щупальца обвивают их тела, выжидая. А Пятница направлял свое хрупкое суденышко в этот опасный омут.

Я не могла понять, что в такой момент навело мысли Фо на морские чудовища, но промолчала.

– Наверное, вы удивились бы, если бы над поверхностью воды появилось вдруг это щупальце, обвилось вокруг Пятницы и увлекло его на дно, чтобы оставить там навсегда.

– Чудовищное щупальце, поднимающееся из пучины, - как не удивиться. Это удивительно и малоправдоподобно.

– Но вас удивило бы, если бы Пятница скрылся под водой и исчез с лица земли?
– бормотал Фо. Кажется, он засыпал.
– Вы говорите, - сказал он (я слышала его сквозь дремоту), - вы говорите, что он подплывал к тому месту, где затонул корабль, из чего можно заключить, что это был невольничий корабль, а не торговое судно, как утверждал Крузо. Представьте себе картину: сотни его товарищей по несчастью, точнее, их скелеты, все еще скованные цепью, и маленькие подвижные рыбки, вы о них говорили, проплывают через глазницы и грудные клетки, в которых когда-то бились сердца. Представьте себе Пятницу на бревне, он смотрит на них сверху, рассыпая лепестки, лепестки плавают какое-то время, а затем тонут и оседают среди умерших.

Вас не удивляет: в каждом из описанных эпизодов какая-то сила влечет Пятницу на дно, она его манит, она ему грозит. Но он не умирает. На своем утлом суденышке он скользит на самом краю смерти и остается невредим.

– Это было не суденышко, а бревно, - сказала я.

– В каждом рассказе присутствует умолчание, скрытая картина, недосказанное слово. Пока мы не выскажем недосказанное, мы не приблизимся к сердцевине этой истории. Я спрашиваю, почему Пятница подвергал себя смертельной опасности, хотя жизнь на острове была вполне безмятежна, и всякий раз избегал ее?