– Ай, ерунда, она с Толиком сразу после концерта поцапалась. Значит, ты ее искал… А Толик, между прочим, ей вчера в любви объяснялся.

Никита трепал уши Джимке, рука его на мгновение замерла, а потом медленно-медленно соскользнула с головы щенка.

– Вот как… в любви?

– Ну, пока вы там, в закулиснике, сочиняли продолжение «Анны Карениной», Толик танцевал. Он же у нас танцор диско, ну помнишь, у тебя его номер был в сценарии, они специально учили танго с Наташкой, которая из выпускного, из ашников, ну, ты знаешь, такая светленькая и полная дура, как будто у нее в голове не тараканы, а хомячки озверевшие между собой грызутся…

– Ш-ш-ш, – остановил Никита. – Какая Наташка? Динка тут при чем?

– При том, что Толик танцевал с Наташкой, а думал о Динке, он мне рассказывал, они вечером на площади танцевали, а она тоже мечтает танцами заняться… похоже, у них давно роман, а то ты не знал?

– У кого роман? У хомячков с Наташкой?

– Балда, вечно ты меня не слушаешь, я же элементарно объясняю, э-ле-мен-тар-но! Толик танцевал с Наташкой, танго, на балу, а на самом деле хотел с Динкой, а она его послала сначала, но потом все равно танцевала на площади, а потом опять послала… и при чем тут хомячки?

– Вот и я о том же, – пробормотал Никита. – При чем?

– Короче, слушай, я два раза объяснять не буду. Толик танцевал-танцевал и уронил розу Динке на голову…

– Во сволочь…

– Да. Только это так и задумано было, это он ей, типа, признавался, как у них там, у горячих латинских парней, принято. Он считал – будет круто, хотя, если подумать – идиотизм, конечно, можно подумать, любовь – это когда розу на голову.

– Действительно, нет чтобы приличное что-нибудь, в горшке.

– Ай, Никита, тебе лишь бы поржать, а у людей трагедия. Он, короче, уронил, а Динка то ли обиделась, то ли психанула из-за его девиц, короче, он ее перед раздевалкой догнал и начал перед ней на колени падать – девчонки рассказывали, красиво, а она взяла и убежала, девчонки даже возмущались – надо же, какая привередливая, а главное – из-за чего?

– И?

– В том-то и дело, что никто так и не врубился. Я Толика потрясла – молчит, как паразит, то есть партизан. Короче, я больше в их личные разборки не лезу и тебе не советую, сами разберутся, правильно, да?

– Ну-у-у… – Никита погладил щенка. – Я, пожалуй, к Динке схожу.

– Ничего себе, ты че, к ней после этого попрешься? Пусть сами! Если б ко мне полезли, я бы вообще убила. Потому что свобода личности и все такое. Так что не вздумай, будем делать вид, что ничего не случилось.

Никита покосился на Нонну.

– Слушай, это же странно. Вот представь, мы поссорились. А друзья делают вид, что ничего не случилось. Что бы ты подумала?

– Скажешь тоже, когда это мы поссорились? Ты что, Никитос, с дуба рухнул? Я-то в чем виновата?

– Да при чем тут, виновата или нет! Просто представь: мы поссорились…

– Ну хватит намеков идиотских! Думаешь, если у тебя ай-кью, как у жирафа, так можно на меня плевать с высокой колокольни? Я об себя ноги вытирать никому не позволю, даже тебе!

– Нонна, да в чем дело? Какие ноги?!

– Вот не надо, Никиточка, я все поняла, с двух слов! Иди, целуй в пупок свою тихоню. И в другие выступающие части ее скелета. Потом сам ко мне прибежишь, да поздно будет! Понял?!

Нонна сорвалась с места и, судя по грохоту, перевернула по дороге в коридор парочку шкафов. Ошарашенный Никита остался сидеть на полу. Некоторое время он слушал долетающие из прихожей всхлипы и шуршанье, потом дверь смачно впечаталась в косяк.

– Ты что-нибудь понял? – спросил Никита у щенка. – Вот и я тоже ничего. Какой ее хомяк бешеный укусил? И в какое место?

Щенок сочувственно застучал хвостом.

– Ладно, сукин сын… ладно. Как говорит мой трехлетний племянник – молниеносный катастроффф. Скажи, ты бы к ней… пошел? Или собаки тоже за свободу личности?

Щенок подсунул морду ему под руку, одним глазом как бы намекая, что ему немедленно следует почесать уши, а другим – что на свободу личности ему глубоко наплевать. Никита присел к нему на матрасик и чесал уши не меньше получаса.

Что хорошего можно ждать с утра? Разве что падения гигантского метеорита. «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик», – это еще поэт Иосиф Бродский понял. Многие с ним солидарны. И, будь у Динки бомбардировщик, она бы сейчас как раз стряхивала снег с крыла, мрачно натягивала шлем и щурила холодные глаза.

А так она просто щурила глаза сквозь пургу, сидя на любимом месте, на столе, обняв колени, прижавшись щекой к холодному стеклу. Не было у нее других увлекательных занятий, кроме как выглядывать признаки близкого армагеддона. Болеть хорошо, но скучно. Полночи она лениво шарила в Сети. Читала чьи-то дневники, базары сетевых троллей, рецы на фильмы. Сплошь и рядом попадались склоки и разборки, где люди, по сути, пытались сказать друг другу одно: «Я крутой!» – «А я в тыщу раз круче!»