– Ты чего так рано? Забыла чего? – но, кажется, даже не стала вслушиваться в ответ. Ей интересно было, кто кого полюбит в конце сто тридцать пятой серии, кого настигнет внезапная амнезия на весь мозг, а кого прижмут к стенке поцелуем, чтобы потом еще десять серий взахлеб это обсуждать.

– Да голова побаливает, – без особого вдохновения соврала Динка и юркнула к себе. Стянула платье, скомкала, запихнула в шкаф. Гори все синим пламенем, да хоть фиолетовым в крапинку.

В Сети никого не было. Даже неугомонный Егор не выходил на связь.

Динка сложила руки на столе и опустила на них пустую голову. Страшно подумать, сколько же в мире людей. Вот она сидит за столом, в темной комнате, под крышей, на пятом этаже. А справа и слева от нее – такие же бетонные коробки, застекленные спереди, и там тоже люди. Ходят. Спят. Смотрят сериалы. Пьют чай. Ругаются. Плачут. Закрывают голову руками и думают, что они одни. Маленькие человечки в маленьких бетонных коробочках.

И все хотят любви. И страшно ее боятся.

Динка влезла с ногами на подоконник, отодвинула занавеску, уперлась лбом в стекло.

Вон напротив, в бараке, горит свет. Что там, за стеклом? Наверное, на кухне висит маленькая лампа с серебряными звездочками. В соломенной плетенке сладко пахнут булочки с яблоками, а рядом – свежий чай с лимоном. На холодильнике мурлычет телевизор. А за столом сидит… кто? Наверно, улыбчивая женщина в пестром фартуке, а с ней – двое ребятишек. Девочка постарше, мальчик помладше. Сегодня они вместе пекли булочки и припозднились… А завтра их папа уйдет к другой женщине.

Динка горько улыбнулась.

А вон еще окно, с голубоватым светом. Там, наверняка, засело дитя Интернета. Строчит комменты в блогах, или болтает с кем-то по скайпу, или зависает в Контакте. Тут уж никаких булочек – кофе в черной кружке, завал дисков на столе, наушники. И «Одиночество в Сети». И беспричинные слезы в подушку под утро, и смутное ощущение пустоты, которая уже проглотила твой мир, и ты живешь, будто в серой, забранной изнутри паутиной банке.

А в этой шумной квартире гудит вечеринка, день рожденья. Двое вышли на балкон, смешно им чего-то. Понятно, сейчас будут пускать ракеты… А через день поругаются и станут ненавидеть друг друга так сильно, что порежут все общие фотографии.

Вот так они и жили, пока друг друга не задушили.

Здесь, за окном, мужик с тяжелым лицом спит, сидя на табуретке, навалившись на стол. Под столом – пара пустых бутылок. Кошка осторожно подходит к своей миске, принюхивается… пусто. Завтра хозяин будет долго булькать пивом, а потом все-таки соберется на озеро за свежей рыбой, вон шарабан уже выставлен в коридор. Этого мужика уже бросили все, кроме кошки, поэтому у него все будет хорошо.

Динка потерлась горячим лбом о стекло.

В этой квартире мальчик делает уроки. Если подумать – зачем? Бесполезные знания, каша. Разве они помогут потом в жизни? Станет ли ему легче от интегралов, если его девчонка уйдет к его лучшему другу?

Она так и знала, так и знала, что ничего хорошего не выйдет. Где любовь – там всегда предательство. Любовь! Обхохочешься…

Толик читал ее письмо. Он ведь видел, понял – кому оно…

Значит, на Динку им обоим наплевать с высокой колокольни.

Про второго лучше не надо, слишком больно. А вот если б хоть Толик ее любил…

Ах, если б он ее любил – он принес бы конверт ей. Не заглядывая внутрь. И плевать, почему письмо не попало по назначению. Толик должен был его вернуть!

А он орал на нее, как… как… как на жену свою, вот как!

Цирк устроил на глазах своих малолетних фанаток. Как будто специально подгадал для соплюх.

Динку аж передернуло. Теперь о ней будет сплетничать вся школа. Ну и наплевать, как говорил когда-то Егор. Наплевать и растереть.

Но ей было больно, ей хотелось сжаться в комочек, подтянуть колени к подбородку, пряча слезы в горле, пряча саднящую боль в животе. Хотелось уснуть, забыться, проснуться – и ни секунды не помнить ни о сегодняшнем бале, ни о Толике с его танцами, белозубым смехом и красными розами.

Он ее предал, предал, предал!

Они оба.

Господи, как больно…

Один сначала приручил, а потом предал.

А второй сначала присвоил, а потом плюнул в душу.

А Динка любила свободу.

Вот скажите, что хуже: когда тебя присваивают без малейшего повода и согласия – или когда тебя предают? Был в Баторе один парень, из соседней школы, с которым что-то завязывалось. Они гуляли пару раз апрельскими, пропахшими дымом и цветущей степью вечерами. Болтали, сидя на скамейке. Он рассказывал, а Динка слушала, втайне гордясь, что у нее наконец-то все как у людей… И он подарил ей расцветающие тюльпаны. Похожие на огонь, они быстро сгорели, осыпались почерневшими лепестками, но Динка была счастлива.