— У меня в хате он… такой больной, совсем помирает. Никто не знает, что он у меня, я его прячу, как могу. Я вам как на духу говорю.

— Хорошо, хорошо, не бойтесь. — Ксендз задумался на минуту. — Я сейчас к вам приду, а вы ступайте вперед, чтобы никто не узнал… Ну, живо! А куру с собой заберите… глупая вы женщина!

Винцеркова побежала домой, и не успела она кое-как прибрать в избе, как пришел ксендз.

Она провела его в каморку, а сама с час стояла на коленях перед образами в передней комнате, пока ксендз не вышел от больного.

Он был заметно взволнован.

— Не бойтесь, он поправится. Надо только лекарств для него достать.

— Откуда же? И каких? Может, вы напишете записку в аптеку?

— Ладно, я сейчас в город еду, а вы приходите ко мне в полдень. Будут вам лекарства.

Винцеркову даже озноб бил от волнения и благодарности. Она пыталась поцеловать у ксендза ноги, но он ее оттолкнул.

— Не глупи! Иисусу ноги целуй, его благодари!

— Словно весна у меня в сердце! — шепнула старуха Тэкле, когда ксендз ушел.

И после этих дней гнетущего мрака в хате Винцерковой забрезжила надежда.

Пришла весна.

Весь апрель лили теплые обильные дожди, но вот в одно воскресное майское утро выглянуло солнце, и мир предстал в праздничном весеннем наряде, весь в зелени, цветах, звенящий птичьими песнями.

Еще на черных пашнях стекленела вода, еще в бороздах, среди зеленой озими и молодых всходов, блестели ручейки и дороги были покрыты жидкой грязью, еще по временам от лесов тянуло холодом и последние клочья грязных туч бродили по небу, а уже над полями и лесами, в крови людей и животных, в шуме ветра и журчанье ручьев, в юной зелени ветвей звучала торжественная песнь весны.

Пшиленк напоминал громадный цветник.

Воздух, насыщенный ароматом цветущих фруктовых деревьев, возбуждал и пьянил своим сладостным дыханием.

В чистой, еще бледной лазури неба носились ласточки, как шальные. Они пулями мелькали среди деревьев, влетали в пустые амбары, заглядывали в окна хат — выбирали места для гнезд.

Буйно росла трава, бархатным ковром покрывая землю, а хлеба уже начинали колоситься, тянулись все выше к солнцу и колыхались волнами, споря с ветром. Аисты курлыкали в пустых еще гнездах или бродили по низким лугам, где цвели уже одуванчики и, как драгоценные камни, ярко пылали в траве. В овражках, канавах, вдоль дорог, на межах и перелогах полно было маргариток и розовых полевых мальв. Радостью возрождения и расцвета бурно дышала земля, и та же радость была в сердцах людей.

В Пшиленке вишня уже отцвела, но зато в садах пышно цвели яблони, которых здесь было очень много. Низенькие серые хаты тонули в массе цветов, над которыми звенели рои пчел.

В деревне была тишина праздничного отдыха.

Перед домами, на дворах, у колодцев тщательно умывались мужчины, их мокрые тела сушил теплый ветер, обтирали ветви, низко свисавшие под тяжестью розовых цветов.

И везде, в комнатах, в чуланах, хлевах, конюшнях, гудели веселые голоса.

Иногда песня птицей вылетала из окошка и замирала среди яблонь или чей-нибудь громкий зов несся к выгону, где звенел детский смех и мычали коровы. Везде царило шумное веселье.

А когда в безветренной тиши затрепетал серебряный голос сигнатурки [14] люди стали выходить из домов и вереницами потянулись в костел. Шли старики в темносиних жупанах, опоясанных красными кушаками, бабы в ярких, домотканных юбках и запасках, парни в полосатых безрукавках, девушки в белых платочках, с молитвенником в одной руке и башмаками в другой, дети…

От леса, краем дороги, брели в деревню двое: впереди шла женщина, а старый, толстый слепой дед на костылях, привязанный к ней веревкой, ковылял позади.

— Поторопись, а то опоздаем! — ворчала женщина и слегка дергала за веревку.

— Дура, время есть! До обедни все равно никто не подаст ни гроша, так не стану я понапрасну глотку драть.

Он втянул носом воздух и сказал уже тише:

— Должно быть, яблоньки зацвели!

— Ну да. Всю деревню словно кто раскрасил.

— Розовая?

— Ясное дело, не голубая: яблони ведь.

— А картошка всходит?

— Скажет тоже! Когда же ей было взойти в этакую мокредь?

— Что это, как будто люди идут по дороге?

— А как же! В костел валом валят.

Скоро они миновали первую избу, и дед еще больше сгорбился, свесил лысую голову на грудь и плаксивым, заунывным голосом затянул молитву, а женщина хрипло подпевала. Так они с пением шли прямо к костелу, нигде не останавливаясь.

— Громче, баба, громче! Набожные люди любят, чтобы, мы славили бога не сквозь зубы, а во весь голос.

— Зайдем куда?

— Нет… Для чего? За корочкой хлеба? Еще у нашего поросенка есть что жрать.