Шедшие мимо здоровались с ними, потому что их знали все в деревне, а дед останавливался, угощал мужиков табаком, заговаривал с ними, расспрашивал о том о сем и ковылял дальше.

— Надо к Винцерковой зайти.

— Это в ту хату за рекой? Может, после обедни зайдем?

— Веди, говорю! — Дед ткнул ее в бок костылем.

Винцеркова собиралась в костел, но, увидев, что нищие свернули к ее хате, широко распахнула дверь.

Слепой присел отдохнуть — он сильно устал.

— Ох, ног не чую!

— Что, издалека идете?

— Нет, из Горок… с милю прошли. Для молодого это пустяк, а мне, старику, уже не под силу. Винцеркова, подойдите-ка поближе!

Старуха подошла, с беспокойством глядя на него.

— За вашей хатой уже бледят, — шепнул он ей на ухо. — Встретился нам старшой, и знаете, что он мне сказал? «Нам, говорит, известно, что Ясек дома и больной лежит. Пусть только встанет, так мы его зацапаем». Я, как это услышал, нарочно пошел через Пшиленк, чтобы по-христиански вас упредить. А ему сказал, что это неправда, и три раза поил его водкой.

— Спасибо вам! — поблагодарила сильно встревоженная Винцеркова и напихала ему в торбу всякой снеди: два яйца, сало, пшено. Потом достала из узелка злотый и сунула ему в руку. Нищий не хотел брать.

— Я не адвокат, не за деньги людей выручаю, а за доброе слово… Ну, уж если непременно хотите, так возьму и помолюсь за вас, бедных. Молитва — она, конечно, помочь может, но надо и самому молитве помочь!

— Посоветуйте, что делать. Я бы вам за это все, что хотите, дала!

— Как только выздоровеет, надо его отсюда подальше спровадить. Другого ничего не придумаешь. Отчего бы ему в эту Бразилию не уехать, а?

— В такую даль отпустить сироту одного!

— Да он у тебя еще грудной, что ли? А то сама с ним поезжай.

— Неужто бросить хату и землю?

— Ох, уж эти мне бабы! Насыплешь ей добрых советов, как в мешок, а выходит, что сыпал в решето! — нетерпеливо отмахнулся от нее дед. — Продать не можете, что ли?

— Продать! Продать! Думала я об этом… да боязно.

— Вы бойтесь только одного — как бы хлопца не потерять. Скажу Гершу, чтобы он к вам зашел. Герш всех туда переправляет — ловкач он, рыжий чорт! Сказать?

— Ну, скажите, — быстро согласилась старуха.

— Сколько людей туда уезжает! И что же, разве худо им там? Вот уехал из Горок Антек Адамов; двух лет не прошло, а уже он на прошлой неделе прислал четыреста рублей — сестрам долг. Ого! Сбросить бы с плеч годов пятьдесят, да были бы глаза и ноги, не сидел бы я тут с вами, а тоже туда ушел… Так я пришлю Гершка. Ну, господь с вами. Веди, баба, слышишь, уже звонят!

Когда слепой ушел, Винцеркова вывела Ясека, быстро поправлявшегося, в садик за хатой, уложила его на перине под яблонями, сверху укрыла полушубком.

— Что это вы? — спросил он тихо, заметив по лицу матери, что она чем-то расстроена.

— Да ведь веселого мало…

— Узнали?! — Ясек приподнялся с перины.

— Лежи, лежи спокойно! Пойду в костел, порасспрошу людей… послушаю, что говорят.

— Только вы там недолго, мне одному тошно, — тихо попросил Ясек.

— Скорехонько вернусь, не бойся.

В костел набилось множество народу, ждали начала богослужения. На погосте перед костелом люди стояли группами и гуторили.

У главного входа слепой нищий громко пел молитвы.

Праздничная мирная тишина стояла и здесь, на горе, и в деревне, и в залитых солнцем полях.

Началась служба.

Винцеркова, затиснутая толпой под самые хоры, села на пол. Она думала о советах слепого и так ушла в свои мысли, что почти не слышала ни пения, ни органа, ни звона колокольчика. Все это доходило до ее ушей, как отдаленный, невнятный шум, как звуки из тех краев, о которых она сейчас думала.

Очнулась она только тогда, когда внезапно наступила тишина. Отслужив обедню, ксендз готовился начать проповедь.

Он заговорил об эмиграции крестьян в Бразилию. Описывал невзгоды, ожидающие эмигрантов, предостерегал, отговаривал, молил, чуть не проклинал тех, кто намерен ехать.

Мужики слушали в глубоком раздумье. Иные подталкивали друг друга локтями, переглядывались, посмеивались украдкой — не верили ни одному слову ксендза.

«Болтай, болтай! Как бы не так!» — думали они,