– Я хочу встать.

– Зачем?

– Мне нужно.

– Да бросьте... вы уже лежите третьи сутки!

– Мне нужно встать!

Я перекрыл капельницу, вынул из вены иглу и продезинфицировал место укола раствором спирта.

– Давайте руку, помогу...

Но она не позволила мне даже этого: сама поднялась, и, как была, нагая, вышла наружу.

Вернулась она минут через пять, - я уже подумывал пойти посмотреть... всё-таки больной человек, мало ли?
– расстелила на раскладушке снятое с бельевой верёвки полотенце, улеглась, укрылась пледом и спросила:

– У тебя есть что-нибудь для женских дел?

"Вот оно что...
– подумал я.
– Повезло, что с "делами" у неё сложилось после беспамятства, а не во время".

– Да, конечно, сейчас принесу.

Но она остановила меня:

– А где остальные?

– С вами кто-то был? Мне показывали только вас.

– Там ещё три палатки, - уточнила женщина, и тут же насторожилась: - Что значит, "показывали"? Кто? Как?

Для лежачего больного у неё было слишком много вопросов. Но, с другой стороны, я уже давно ни с кем не разговаривал.

– Остальные погибли, - сказал я.
– Упали в пропасть. Я возражал, но они были хитрее: оставили дежурить на кухне, а сами, втихую, ушли на пробный заплыв. Страховочная сеть не выдержала. Может, изначально была с дефектом, а может, кто-то напоролся чем-то острым...

– А кто палатки расставлял? Минтак, Альнилам, Альнитак?

Я сбился с мысли и призадумался. Что она имела в виду? Это имена проводников, которые в этих местах расставляют палатки? Или какой-то пароль? Может, она шпионка? И причём тут палатки? В каком смысле "кто расставлял"?
– все расставляли. Какое ей дело до наших палаток?

Наверное, я раздумывал слишком долго, потому что Рамзия вдруг озаботилась другим, более понятным вопросом:

– Что у нас на обед?

– "У вас", - враждебно уточнил я, - у вас обед из двух блюд: на первое - стакан ухи, а на второе - питательный раствор номер три. Сто миллилитров. Внутривенно.

– Но мясо будет?

– Мяса не будет, по причине его отсутствия. Рыбу ловлю сам. Крупы, приправы и сухие пакеты остались от припасов экспедиции. Фрукты-овощи приносят хламиды.

– Хламиды?

– Местные. В разноцветных балахонах. Частенько приходят. Подсаживаются к костру и о чём-то рассказывают. Только я не знаю, что им нужно. Не понимаю по-ихнему. А не гоню, потому что они еду приносят, и вообще... вежливые.

Я чувствовал досаду. Уж слишком хладнокровно она приняла сообщение о гибели моих приятелей. Не люблю таких... уравновешенных.

– Злишься, что я не принимаю скорбный вид?
– спросила Рамзия.

Я кивнул:

– В точку! Сожаление, печаль... было бы "в тему".

– Ну, а тебе-то чего мучиться? Сам же говоришь: "возражал". Значит, предупреждал.

– Слабое утешение, - сказал я, - если не настоял, значит, согласился.

– Слабая позиция, - возразила она, - и пахнет суицидом.

– Чего?
– я принюхался: резина, тальк, карболка... это "суицид" так пахнет? Наверное, она была ещё немного не в себе.
– Вы это... короче, выздоравливайте.

Я поднялся, разобрал капельницу, поправил подушку и пообещал поискать что-нибудь подходящее. Но когда через минуту заглянул в палатку, Рамзия уже спала.

II

"Здравствуйте, Юрий Георгиевич. Случилось большое несчастье. Ваша дочь Зинаида..." Что ещё за "большое несчастье"? Дурацкое сочетание! Разве несчастье бывает малым? Разве можно измерить горе, когда гибнет дочь? И какое, к чёрту, "здравствуйте"? Какое может быть "здоровье" при таком известии? А если так: "тётя Марина, произошла трагедия. Порвалась страховочная сеть, и Костик сорвался с обрыва. Ребята хотели прощупать характер ручья..."

"Прощупали", блин! Да и какая она "тётя"? Я её в аэропорту впервые в жизни увидел. Я даже не уверен, что её зовут Мариной...