Сзади стукнула дверь. Григорий обернулся: в сумерки выполз Грыць, за ним еще кто-то... Смешливые, развязные, чувствующие себя хозяевами жизни и округи.

– А-а, турист!
– насмешливо ухмыльнулся один.

– Даже не пригубил, - поддержал его другой.
– Химию нашу...

– Бегом к машине, - хмуро бросил Грыць.

В это мгновение показалось солнце. Света хватило всем. Мгновенно обласкав и умыв теплом безликую местность, превратив унылый осенний пейзаж в цветную открытку с райских островов, солнце, будто прощаясь, послало этот воздушный поцелуй всем и каждому.

Нет. Не всем.

– Шевелись, турист, - голос Грыця был полон яду.
– Или без машины остаться хочешь?

– Без машины?
– спокойно переспросил Григорий. Он все еще щурился на заходящее солнце. Смотрел, изо всех сил впитывая его тепло, и не мог насмотреться. Будто в последний раз видел.
– Нет, конечно. Без машины я остаться не хочу...

И все... погасло. Ушло солнце. И сразу померк, обесцветился мир. Стал серым и плоским, как древняя фотография времен второй отечественной войны.

Вдруг кто-то охнул.

– Смотри, парень, - с чувством сказал Грыць.
– Смотри и не говори, что тебя не предупреждали.

Григорий с сожалением отвлекся от далекого горизонта, за которым только что спряталось дневное светило, и мгновенно забыл о нем. Его микроавтобус, покачиваясь, оседал, проваливался в землю. Сперва в грунт ушла резина, потом под землей оказались диски...

– Это еще что такое?
– вырвалось у Григория.

Колеса ушли в землю. По периметру тонущего в грунте автобуса на земле возникла складка в полметра высотой. И эти гигантские губы засасывали машину все глубже, вот уже окна нелепо выглядывают из травы. Странно было смотреть на технику под этим ракурсом: с высоты роста теперь просматривалась крыша...

– Эй!!!
– закричал Григорий и рванулся вперед.

Его не пустили. Чьи-то руки цепко ухватили за шею, кто-то обхватил корпус, еще двое стиснули с боков, сковывая движения, не давая возможности пошевелиться. Он опустился на колени, и тот, что повис на шее, придавил того, кто держал талию. Хватка на талии едва ослабела, но и этого оказалось достаточно, чтобы Григорий мощным рывком перебросил одного из противников через голову. Потом прямо с колен перекатился на спину: нападающий, что повис на нем, коротко вякнул и отпустил руки. Теперь остальные...

Остальных не было. Все расступились в стороны. Стоят. Смотрят хмуро. Два человека потирают ушибленные места. Григорий развернулся: там, где только что стоял его пассажирский "Рекс", теперь лишь чернел свежевспаханный грунт.

Григорий сделал шаг, потом второй.

Никто не вмешивался. Все стояли молча.

Он подошел к самому пятну, присел и положил руку на черную землю. Земля была теплой и тонко, на самой границе восприятия, вибрировала. Грунт мелко измельчен. Самый крупный комок казался не больше ногтя на мизинце.

Григорий присел и стал ладонями отбрасывать податливую почву в сторону. Никто не стал ему помогать, никто даже не подошел. Так и стояли невзрачной толпой на бетонированной площадке перед дверью корчмы, хмуро глядя то ли на него, то ли на его работу.

– Это что же у вас такое?
– закричал Григорий.
– Зыбучие пески?

Никто ему не ответил. Только зашевелились, будто просыпаясь, их тени, да кто-то устало сказал:

– Все, мужики. Концерт окончен. Айда в корчму. Эй, землекоп, как надоест в экскаватор играть, в сенях руки вымой и заходи. Говорить будем...

***

"Не хотел же ехать! Ох, как не хотел!

Как чувствовал. И Виленка плакала. Будто знала. Никогда не ревела перед его рейсами, а в этот раз повисла на шее: "папа-папочка!" Отпускать не хотела. И Катерина..."

– Значит так, парень, - дружелюбно обратился к Григорию Грыць.
– Звать меня будешь "Капитаном". Разговор у нас долгий, так что имена - не последнее дело...

Они вернулись в корчму. Народ уже расселся по своим местам. Проповедник, монах Пост, куда-то исчез, растворился среди столиков с жующей компанией, а может, и вовсе ушел: не показалась публика достойной его времени...

– А "Грыць", что же?
– немного задыхаясь, спросил Григорий.
– Разонравился?

Схватка у дверей корчмы обессилила его. Да и рытье грунта голыми руками здоровья не прибавило. Верх живота горел, от боли в боку темнело в глазах...