Она продолжала рыдать. Он вздохнул, поцеловал ее и произнес:

– Бери детей, уезжайте в наш дом в Хиттало. Там бомбить не будут. Обещаю, что, как только объявят эвакуацию, я переправлю вас в Финляндию.

Она подняла заплаканное лицо и произнесла:

– А ты?

– Мое место здесь, - сухо произнес он.

– Ты будешь нас навещать?

– С ноября у меня не было выходных. Вряд ли появятся в ближайшее время. Но я постараюсь... хотя бы вечерами.

– А когда ты уедешь из Петербурга?

– С правительством.

– Оладьин - упрямый вояка. Он может отказаться от эвакуации.

– Тогда я останусь, - произнес он жестко.
– Стреляю я не хуже, чем в Гражданскую войну, а в рукопашном бою даже усовершенствовался с тех пор. Красных на улицах Петербурга будет ждать множество сюрпризов.

– Даже ради нас ты не можешь поступиться принципами, - всхлипнула она.

– Принципы на то и принципы, чтобы следовать им в любых обстоятельствах. Извини, я люблю тебя, но я сделал свой выбор.

* * *

"Ну вот и март", - растерянно подумал Павел, сворачивая от набережной Москвы-реки к входу во двор своего дома. Дома на набережной. Он впервые попал сюда после того, как отправился к войскам, готовящимся перейти границу в конце ноября тридцать девятого. С тех пор Павел постоянно находился на освобожденных землях Северороссии, организовывал новую, социалистическую жизнь, боролся с подрывными элементами и белобандитами. И тут этот вызов в Москву, к Берии. Зачем? В шифровке значилось: "Для отчета о проделанной работе и согласования и координации дальнейших действий". Это могло означать что угодно, от предстоящего повышения или перевода на другую работу до ареста. Впрочем, могло означать и простое совещание.

Однако не это волновало больше всего. Уже началась весна, а сопротивление буржуазного режима генерала Оладьина все еще не было сломлено. Все так же грозно стояли вражеские УРы, о которые непрестанно разбивались атаки Красной армии. "Как же так?
– думал Павел.
– Чего мы еще не сделали? Чего недосмотрели? По-моему, я сделал все зависящее от меня, чтобы покончить с этим историческим недоразумением - буржуазной Северороссией. Другие товарищи тоже. Почему буржуи всё еще сопротивляются? Конечно, у них сейчас хорошее оружие, артиллерия, лучшие в мире самолеты... Но и мы не лыком шиты. Не Гражданская война, чай. Авиации у нас много больше, танки и пушки превосходят по своим характеристикам вражеские, а уж перевес в численности войск просто подавляющий. Что же происходит? Надо себе честно сказать: дело не в технике, а в людях. Конечно, мы не рассчитывали, что, как только перейдем границу, в Северороссии начнется пролетарская революция. Но ведь не было ни одного восстания и даже стачки! Североросский пролетариат пошел на службу буржуазному режиму. Агентура докладывает, что в первые дни войны был вообще огромный националистический подъем. Потом страсти поутихли, но даже сейчас, после стольких потерь, они поддерживают буржуазное правительство... и ненавидят нас. Почему? В чем мы ошиблись?"

Он прошел в парадную, миновал вахтера, узнавшего жильца. "Тихо, спокойно, хорошо", - пролетела вдруг мысль. Вернувшись в Москву, Павел испытал почти шок. Он попал в мирный город после трехмесячного пребывания на войне. По улицам ходили прилично одетые люди, не опасающиеся бомбежек или облав. Да и сам он никак не мог привыкнуть, что можно не опасаться, что за очередным поворотом его будет поджидать ошалевший от ненависти к советской власти студентик, а из ближайшего кустарника не раздастся треск автоматных очередей просочившейся через линию фронта диверсионной группы. В начале декабря дальние бомбардировщики североросских ВВС дважды бомбили стратегические объекты и железнодорожные станции Москвы. В городе тогда был введен военный режим и обязательное затемнение. Павел знал, что тогда в ПВО московского округа и ВВС полетели многие головы. Количество истребителей и зенитной артиллерии на северо-западном направлении было резко увеличено, а на аэродромы, где базировались североросские бомбардировщики дальнего радиуса действия* были совершены массированные налеты советской авиации. Почти никто из советских летчиков из этих рейдов не вернулся, но налеты на Москву прекратились. В конце января военный режим и обязательное затемнение были отменены, и теперь Павел видел перед собой абсолютно мирный город, прочно забывший о строгостях военного времени. В голове не укладывалось, что всего в нескольких сотнях километрах отсюда идет война, кровь льется рекой, а здесь дети клянчат у родителей эскимо, а женщины обсуждают последние веяния моды.

"Ничего, это не страшно, - подумал Павел, - я постараюсь, чтобы так было и впредь. Война должна идти все дальше и дальше от Москвы, неся освобождение народам мира, а столица первого социалистического государства будет все больше хорошеть. Я, по крайней мере, сделаю все, чтобы было так".

Он нажал кнопку звонка. Через минуту за дверью раздался недовольный голос Клары:

– Кто там?

– Угадай, - задорным голосом крикнул Павел. Тут же лязгнули запоры, и счастливая дочка повисла у него на шее.

– Папка!
– кричала она.
– Папка вернулся!

– Здравствуй, милая, - погладил он дочь по голове.
– А Роза где?

– С Ванькой гуляет, - поморщилась Клара.

– А ты?

– Я читаю, - потупилась девочка.

– Молодец.
– Он поцеловал ее в лобик и подумал, прохода в квартиру: "Она продолжит мое дело. Умница, всем на свете интересуется, много читает. Роза - обычная женщина, тряпки, мальчики, танцы, больше ее ничего не интересует. Что же, против природы не попрешь. Пусть хоть внуками одарит. Но Клара будет настоящим товарищем и борцом".

* * *

Павел прошел в кабинет наркома внутренних дел. Берия сумрачно посмотрел на него и проговорил:

– Хорошо, быстро приехал.

– Прибыл для доклада, - произнес Павел.

– Какой доклад?
– поморщился Берия.
– Ты министр внутренних дел союзной державы.

Павел понял, что это проверка.

– В своих действиях мы целиком подчиняемся нуждам мирового коммунистического движения, центром которого является советское правительство, - вытянулся он в струнку.