– В России был?
– спросил для верности Кузьмич старика, помогавшего ему распрягать лошадей.

– Был, - ответил тот.
– Россия хороший...

– Хороший-хороший, а небось сына против русских воевать послал?
– допытывался Кузьмич, довольный тем, что Пинчук, захватив с собой спирт и теплую одежду, выехал к разведчикам на Мурешул и ему, Кузьмичу, теперь никто не мешал беседовать с иностранцем.

– Сына... под Воронежем... убили...
– признался мадьяр, и ездовой заметил, как его большие, земляного цвета руки знобко затряслись, худое лицо сморщилось, глаза стали мокрыми.

– Эх вы, вояки...
– неопределенно пробурчал Кузьмич, отводя лошадей под навес.
– А овсеца мерки две у тебя найдется?
– крикнул он оттуда хозяину.

– Нет, товарищ. Я имел мало земли. Овес негде сеять. Много земли у графа Эстергази, у меня - мало...

Кузьмич посмотрел на старика и сразу подобрел.

– Как тебя зовут?

– Янош, - охотно ответил крестьянин и заулыбался.

– А меня Иваном величают. Иваном Кузьмичом. Янош и Иван - одно и то же. Тезки, стало быть, мы с тобой... а?

– Тетка, тетка, - весело залопотал венгр.

– Вот что, "тетка", овса-то все-таки надо достать, - уже серьезно заговорил Кузьмич.
– Тылы наши с фуражом поотстали малость. Сам знаешь, горы. А лошадей кормить надо. Понял?

Хозяин на минуту задумался, потом, что-то сообразив, взял у Кузьмича мешок и вышел на улицу. Вернулся с овсом только ночью.

– Со склада графа Эстергази, - воровато и испуганно озираясь, словно за ним следил сам граф, проговорил он и печально добавил: - Узнает -убьет... Тут вот и листовки ночью с самолетов разбрасывали такие... Пишут в них: если будете, мол, помогать русской армии и грабить графские имения, всех перевешаем...

– Кто же разбрасывал эти поганые бумажки, язви его в душу?
– возмутился Кузьмич.

– Написано с одной стороны по-румынски, а с другой - по-мадьярски. Немцы, наверное.

– Они, стало быть, - согласился Кузьмин и успокоил хозяина: - А ты, Иван, то бишь... Янош, того... не пугайся. Песенка графа спета.

Убрав коней, Кузьмич и хозяин вошли в дом. Молодой разведчик уже спал. Лачуга в другой комнате с помощью хозяйки что-то готовил для разведчиков. Пинчука все еще не было.

Венгр, принявший ездового за старшего, провел его в горницу, где Кузьмича ждала уже постель. Но спать сибиряку не хотелось, и они разговорились с хозяином, который к тому времени уже успокоился совершенно и так пообвыкся, что то и дело шлепал Кузьмича по плечу своей тяжелой ручищей.

– Видал я у тебя, Янош, под сараем соху. Клячонка небось еле тащит ее. А у нас трактор, - неожиданно похвастался сибиряк.
– Выехал в поле с четырехлемешным - сердце поет, радуется, стало быть...

– Трактора и тут есть... У богатых.

– То я знаю, - солидно подтвердил Кузьмин.
– Да вам-то от этого какая же польза?

– Никакой, - вздохнул крестьянин и неожиданно спросил: - А земли у тебя, Иван, много?

– Больше, пожалуй, будет, чем у вашего... этого, как его...
– вспоминал Кузьмич, - ну, как его, черта... Газы, что ли?

– Эстергази, - подсказал хозяин.

– Ну да! Он. Так вот, побoлe, чем у него.

– Так ты тоже граф?
– изумился старый мадьяр, подозрительно косясь на просмоленные шаровары ездового и на его заскорузлые руки.

Кузьмич рассмеялся.

– Граф! Нет, брат, нe граф, язви его, а подымай выше!

– Кто же?

Кузьмич помолчал. Потом сказал серьезно:

– А вот угадай!

– Нет, - Янош улыбнулся, - никакой ты не граф, ты наш... крестьянин. Но почему у тебя столько земли? Я слышал, что у вас так... но...

– А вот потому, садовая твоя голова, что живем да работаем мы сообща.

И Кузьмич, поощряемый нетерпеливым любопытством хозяина и еще более нетерпеливым желанием рассказать правду о своей стране, о людях ее, в сбивчивых, но все же ясных и простых выражениях поведал чужестранцу о своем житье-бытье. Мадьяр как завороженный слушал необыкновенную и волнующую повесть старого хлебороба о колхозах, где простой народ стал хозяином своей земли - ему принадлежат все богатства, где человек ценится по его труду...

– И это все правда, Иван? Мы слышали кое-что. Да ведь и другое говорят.
– Руки крестьянина легли на острые плечи Кузьмича, как два тяжелых, необтесанных полена.
– Правда, Кузьмытш?..

– Я уже очень стар, Янош, чтобы говорить неправду.

– А можем... мы у себя... сделать такое?

– Можете, Янош, ежели не будете бояться ваших... Стервогазей.

Беседа длилась долго и закончилась далеко за полночь.

В эту ночь Кузьмичу приснился удивительный сон.

...Сидит он в своей хате и читает за столом книгу. Его молодая жена Глаша прядет шерсть ему, Кузьмичу, на носки. Течет, течет из ее белых проворных рук черной струей нитка и накручивается на жужжащую вьюшку. Одной, быстрой и маленькой, ногой Глаша гоняет колесо прялки, другой - качает зыбку. Зыбка мерно, как волна, плавает из стороны в сторону под бревенчатым потолком, певуче поскрипывая на крючке, а Глаша поет: