Шрифт:
— Я другое имею в виду.
— Ах, другое? Ну, сие, как ты, надеюсь, уже понимаешь, от меня не зависит.
— Зависит! В какой-то степени… — не отступала Катя. — Ты же ничего не делаешь, чтобы способствовать… Почему, например, ты не надеваешь свое черное платье?
— Вспомнила!… Оно давно вышло из моды.
— Сшей другое, но тоже элегантное… черное.
— Хочешь, чтобы дома был траур?
В этот момент на полную силу, как от ветра, хлопнула входная дверь, и на пороге комнаты появился Александр Степанович, за которым привычным эскортом следовал Вася.
— Вот Катя упрекает меня в том, что не веду светского образа жизни, — сообщила Юлия Александровна с откровенностью, в которой были бравада и едва заметный признак отчаянья.
— Ну, мама… Зачем же ты? — воспротивилась такой откровенности Катя.
— А что? Всегда сочувствую женщинам, которые танцуют друг с другом. Или сами торчат в очередях, чтобы попасть на спектакли, концерты…
Катя вдруг заметила, что мамины волосы стали выглядеть еще более смоляными, потому что их в разных направлениях избороздили белые тропки. Как она раньше не обратила внимания?
Вечером следующею дня Вася принес абонементы на вечера симфонической музыки.
— Это на четырех человек! — объявил он, протягивая абонементы Юлии Александровне.
Она приняла их с благодарностью, не очень надежно прикрывавшей печаль.
— Значит, будем ходить все вместе? — глядя на Васю, спросила Катя.
— Нет… четвертой, если не возражаете, будет Соня. Я договорился с ней. Она вам будет полезней, чем я: все-таки музыкант. Если возникнут вопросы, она сможет на них ответить.
«Для этого существуют программки, которые продают билетерши!» — с досадой подумала Катя.
Вася как бы отреагировал на фразу, которая не была произнесена вслух:
— Соня вам будет нужнее.
«Это как сказать!» — продолжала беззвучно, про себя возражать Катя.
— Опять жены испугался? — как обычно, отбрасывая дипломатию в сторону, спросил Александр Степанович.
Вася с многозначительной беспомощностью развел руками: и согласиться боюсь, но и возразить нечего.
Взгляд его приник к Юлии Александровне и сразу, словно ожегшись, от нее оторвался.
«Она все такая же… очаровательная?» — вспомнила Катя грустный, не сумевший скрыть сочувствия к самой себе вопрос Анастасии Петровны.
«Неужели она к маме его ревнует? Ревновала бы лучше ко мне! Тут по крайней мере были бы основания», — подумала Катя.
Часа через два, когда она с головой накрылась одеялом, что любила делать перед сном, точно привыкая к абсолютной темноте, одеяла коснулась Юлия Александровна. Катина голова сразу же обнаружилась на подушке.
— Ты, возможно, права, — прошептала Юлия Александровна. — Насчет Васи… Грех судить людей за внешние проявления, даже если они неприятны.
Катя поняла, что мама понемногу начинала ценить внутренние Васины проявления. И, обрадованная этим, осторожно притянула к себе Юлию Александровну за плечи, по-девичьи нежные и беззащитные.
6
Ректора Алексея Алексеевича Катя видела всего дважды. Один раз в аллее больничного парка, а второй — в зале педагогического института. Его голова как бы вынырнула из алых цветов. Лицо продолжало быть улыбающимся, а глаза, казалось, закрылись лишь для того, чтобы азартно подмигнуть сразу всем своим друзьям и знакомым. Профессора и студенты, гардеробщицы и уборщицы прощались с Тумановым. А в его лице ничего прощального не было.
Катя до того дня не знала, как плачут мужчины… Александр Степанович не плакал. Он замер у изголовья своего Друга. Мощный, со львиной головой и лицом, изрытым траншеями, он выглядел скульптурой, установленной возле гроба. И Катя не представляла себе, как он будет произносить слова.
Дома Юлия Александровна еле слышно, стыдясь себя, но будучи не в силах удержаться, сказала отцу:
— Может, траурный митинг будет вести… кто-нибудь помоложе? С твоим сердцем…
— Терпеть не могу людей, которые берегут себя даже на похоронах! — глухо отрезал Александр Степанович.
А Катя изумилась: «Неужели мама догадывается о том, что мы так старательно от нее скрывали? Иначе откуда же эти слова „с твоим сердцем…“?»
На своей второй и последней встрече с Алексеем Алексеевичем Катя присутствовала не как внучка Малинина и не как дочь Юлии Александровны, а уже как студентка первого курса педагогического института.
Дедушка заговорил так тихо, что в зале воцарилось абсолютное, вакуумное безмолвие… Но внезапно Катя услышала за спиной торопящийся сообщить новость, не поддавшийся трауру шепоток: