— Нет, артефакт [232] , созданный Командором. Глуповатый и очаровательный. Ты будешь смеяться, но даже артефакт не любит этого самовлюбленного фанатика. Зато она обожает царя.

— Его любят многие, — задумчиво произнесла Таллия.

— И ты?

— Немножко. Он единственный, кто никогда не ударит в спину. С ним чувствуешь себя надежно. А в остальном он скучен.

Быть может, гость почувствовал неискренность, быть может нет, но он вздрогнул, словно кто-то невидимый уколол его иглой. Девушка заметила это.

— Тебя что-то беспокоит?

— Вовсе нет. Просто над Олимпом сейчас встает солнце.

— Но ведь сейчас ночь.

— Конечно. Но солнце, если сильно захотеть, может подняться и ночью. Однако не беспокойся, нас это не коснется. Мы живем вне времени. — Гость указал на море, и Таллия увидела, что оно неподвижно. Волны больше не накатывались на берег, морской ветерок замер, не в силах продолжить свой легкий бег. Рука гостя легла на плечо девушки. — Я чувствую, ты хочешь поговорить со мной о завтра.

— Да, — призналась Таллия.

— Они остаются. И я остаюсь вместе с ними. Это будет славный бой! — В бесстрастном голосе гостя послышались сладостные нотки. — Я наточил меч и предвкушаю как его стальное полотно будет раздваивать черепа людей, брызгая дымящейся кровью. А когда пресыщусь, уйду. Как уйдут и они. Я — в ничто, они — в никуда.

— А царь? — перебила гостя Таллия.

— Я говорил с ним. Он устал. Он хочет уйти в никуда.

— И ты позволишь ему?

Гость на мгновение задумался.

— Пока не знаю, — негромко сказал он. — А почему царь так интересует тебя? Ты влюблена?

Таллия хмыкнула.

— Чепуха. Он мог бы здорово пригодиться нам.

— Наверно. Но это не главное. Главное, что завтра будет много крови, а над Олимпом висит раскаленное солнце.

— Он пригодился бы нам, — словно не слыша, эхом повторила Таллия.

— Он мне не враг. Я не вправе помешать ему умереть.

Гость замолчал. Молчала и девушка. Безмолвствовали звезды. Время замерло, застопорив свой бег. Было странно наблюдать за тем, как нарастающая волна зависает над откатывающейся в материнское лоно пеной, не в силах упасть на оцепеневший песок. Мир умер. Или почти умер. Мир принадлежал лишь им двоим.

— Ты любишь меня? — шепнул гость.

— Так же как и ты, — не ответила Таллия. — Мне жаль царя.

— Так похить его. Или развей по ветру алчущую его крови людскую орду.

— Он и мне не враг.

— Тогда дай ему умереть. По крайней мере, это будет честно.

Таллия вновь тихо усмехнулась. Гостю почудилось, что в этой усмешке была горечь.

— И зачем ты только наделил меня такой силой! Будь я слабой, я просто б украла его. Зачем?

— Просто я люблю тебя, — не лукавя, признался гость.

— Отпусти время. Ему больно.

— В таком случае у нас будет всего мгновение. Я должен быть там, где пылает солнце.

— Пусть.

И время обрело суть. Волна обрушилась на берег, засвистел ветер, ожили наслаждающиеся ночной прохладой цикады.

— Мне пора, Леда, — сказал гость.

— Ступай, — велела девушка. — Я люблю тебя.

И гость исчез, так и не сумев понять, чего более было в этом признании — правды или лжи. Он не сумеет понять этого никогда.

А море шумело, выбрасывая на берег крабов и мелкую рыбешку. Море шумело…

— Напрасно.

Лишь это единственное слово произнес царь Леонид, когда Еврит на рассвете вошел в его палатку.

— Напрасно…

Накануне, задолго до заката царь вызвал юношу к себе и протянул ему узкий кожаный ремень, на котором были выцарапаны неровные столбцы букв.

— Передашь эту скиталу [233] геронтам.

Еврит молча спрятал руки за спину. Леонид, прекрасно понимавший о чем думает юноша, не рассердился. Он лишь сказал:

— Если ты полагаешь, что я делаю это ради того, чтобы сохранить тебе жизнь, то ты ошибаешься. В этом послании содержатся важные сведения о войске мидян, об их численности, вооружении, тактике. Очень важно, чтобы геронты получили мою скиталу. Она поможет эллинам в будущих сражениях.