Художник кивнул. Величественно, словно не я ему оказывал благодеяние, а он мне. Этот человек обладает даром притягивать людей и выводить их из себя.

6 января.Марианна весела и приветлива, поет, как птичка. Утром, не доверяя служанке из местных, сама приготовила мне завтрак. Я в замешательстве. Возможно, ей передали, что я наведывался в публичный дом, и она сделала из этого те выводы, на которые я рассчитывал? О портрете пока молчу.

Проверял уроки у Гельмута. Со временем в городе создадут пристойную школу для немецких детей, а пока я выступаю в роли учителя своего сына. Надеюсь, жизненные впечатления начала войны послужат ему лучшей школой. Но не изуродуют ли они что-то в его душе? У Гельмута замечательные способности к математике, пишет же он с ошибками. Истории я его не учу: вдруг скажу что-нибудь, не вписывающееся в официальную схему? Вместо фактов и событий я стараюсь ему передать правила поведения германского солдата, которые перенял в свое время от отца и деда. Штихи — военная косточка. «Не бойся смерти, Гельмут: пока ты жив, ее нет, когда она придет, тебя не будет. Бойся бесчестия. В нашем роду мужчины привыкли умирать за родину, истину и справедливость», — внушаю сыну, и его подбородок твердеет. Маленький мужчина усердно учится. Сколько еще продлится война: год, два? А если больше? Какие страны изберет следующей мишенью фюрер? Какие испытания поджидают моего мальчика с упрямым, как у бычка, лбом? Возможно ли, чтобы смерть, жестокий экзаменатор, лично проверила, твердо ли Гельмут выучил урок?

Договорился с одной украинкой. Дом на окраине, довольно чистый, чище, чем это обычно бывает у туземного населения, возможно, оттого, что хозяйка — прачка. Отягчающее обстоятельство: пятеро детей. Могут разболтать. Благоприятное обстоятельство: бедность. Фима (так ее зовут) способна заткнуть детям глотки, только бы не лишиться довеска к жалованью.

7 января.Дайслер наконец-то уладил вопрос с обмундированием. Над Львовом царствует небывалый, по мнению военных консультантов, мороз. А ведь Львов от Германии недалеко, фактически это территория бывшей Австро-Венгерской империи. Какие же лишения приходится терпеть нашим бедным солдатам в сердце России!

Все равно, неорганизованная, необученная и плохо вооруженная русская орда не в силах долго сопротивляться натиску дисциплинированной немецкой армии. Из-за холодов действия затягиваются, но, полагаю, к марту Россия получит смертельный, заключительный удар. Как солдат я обязан радоваться, но как образованный человек не могу не пожалеть о родине Достоевского и Чехова, о светло-голубом крае, где под золотыми куполами церквей прогуливаются сказочные принцессы в собольих шубках. Впрочем, той России больше нет. Русские ее уничтожили сами прежде, чем сюда добрались мы, их давние соперники.

8 января.Был у Фимы, навещал Бруно. Как двое друзей, говорили о прежней, довоенной жизни, обменивались биографическими подробностями. Поделился с ним своими мыслями.

— Вы творец нового направления в живописи, — сказал я ему, — но социальная революция не нуждается в революционном искусстве. Разве вы не видели росписи всех этих школ, дворцов массовых собраний и прочих образцов архитектуры, оставленных во Львове большевиками? Стиль дешевых литографий прошлого века. Сладенькие крестьяне, пляшущие в народных костюмах, пышнотелые красотки, подносящие хлеб и соль победителям. Разве не заглохнет среди подобной торжествующей пошлости порыв ваших дерзаний?

— Коммунистам приходится много строить, — отбил мой выпад Бруно. — Объектов несметное количество, а истинные художники редки, поэтому приходится прибегать к услугами пошляков.

— В таком случае почему коммунисты не дают творить истинным художникам? Куда пропали ваши друзья по «Бубновому валету»? Они должны быть мировыми знаменитостями, почему мы о них ничего не слышим?

— Должно быть, они не хотят быть знаменитостями. Они безмолвно творят красоту во имя революционного человечества. Что может быть благороднее!

Несносный спорщик! Горячность этого пятидесятилетнего, много повидавшего человека раздражает, но и умиляет меня. По способности верить Бруно — истинный еврей, и то, что объектом его религиозного поклонения выступает не Иегова, а коммунизм, ничего не меняет.

Несмотря на все наши разногласия, теперь я уже не могу уничтожить его. Наверное, и раньше не мог. 3 января в каморке на верхнем этаже публичного дома встретились не враги, а двое мужчин, каждый из которых попал в сложную ситуацию и нуждался в помощи. Я сумел помочь Бруно. Очередь за ним. Портрет, который он напишет с Марианны, должен способствовать обновлению ее любви ко мне. Для этого Бруно обязан увидеть ее моими глазами, глазами вечно влюбленного.

9 января.Все открыл Марианне. Она вспылила.

— Сумасшедший! — кричала она шепотом, чтобы не услышали дети и прислуга. — На тебя донесут! Ты погибнешь из-за паршивого еврея!

Как я счастлив! Марианна ни разу не упомянула, что я могу погубить ее и детей, она беспокоилась только обо мне. Нет, все-таки она необыкновенная женщина и преданная жена! Когда буря отбушевала, Марианна, подумав, согласилась, чтобы портрет был написан.