Теперь спрос с него.

Сахитов нехотя поднялся на ноги.

— Ты, что ли, командир? — ухмыльнулся боевик.

— Ну я, — ответил Сахитов, и голос его сорвался.

— Давай сдавай оружие, а то я их убью, — показал боевик на Русакова и Пахомова. — Ну, что скажешь?

Сахитов стоял столбом, ничего не говоря. А что он мог сказать…

Глухо звякнул металл, и над головами пленников взблеснул на солнце тесак.

— Эй, ты что? Я сейчас буду резать!..

Рядовой Русаков увидел взблеск тесака и увидел, как он, описав полукруг, замер возле головы Пахомова.

Значит, его, значит, не меня, — взметнулась отчаянная, безумно-радостная, предательская мысль. Его — не меня! Его! Его!!

Боевик опустил тесак вниз, к груди Пахомова, придвинул, прижал лезвие к его шее чуть ниже кадыка, ухватил левой рукой за волосы, с силой оттянул голову назад и вопросительно посмотрел в сторону блокпоста.

Но Сахитов молчал — он стоял ни жив ни мертв, его била крупная дрожь.

Чеченец ухмыльнулся и без дополнительных предупреждений, без угроз и почти без паузы, резанул тесаком слева направо, глубоко врезая бритвенно заточенную сталь в живую плоть.

Голова рядового Пахомова откидывалась все дальше, удерживаемая чужой рукой за волосы, откидывалась уже противоестественно, как не могла, переламываясь назад. Из широко расходящего в стороны разреза упругими толчками, вперед и в стороны выхлестывала кровь.

— Мамочка моя… — испуганно всхлипнул кто-то рядом. Сахитов стоял окаменев, не сводя глаз с падающего вперед безголового туловища Пахомова. Туловище упало, заскребло в агонии ногами о землю.

Голова осталась в руке боевика. Он держал ее за волосы, высоко подняв вверх, и ухмылялся. Лицо на отсеченной голове еще не было мертвым, оно было розовым, почти живым, казалось, что оно еще гримасничает, еще пытается закричать.

— Нате, держите.

Боевик размахнулся и бросил голову в сторону блокпоста. Она ударилась о землю, прокатилась несколько десятков сантиметров, пачкая траву красным, и замерла. На боку. На щеке.

— Если вы не сдадитесь, так будет с каждым! — крикнул боевик, отступая за Русакова.

Возможно, если бы лейтенант не был ранен, он смог противостоять охватившему всех ужасу. Но он был ранен, он был под плащ-палаткой, и ему было все равно.

— Скажи им, Сахитов, скажи. Скажи, что мы согласны! — пробормотал кто-то, озвучивая общую мысль. — Скажи…

Сахитов ничего не сказал. Он не мог ничего сказать — у него спазмом перехватило горло. Он кивнул. И опасаясь, что его не поймут, закивал часто и быстро.

Блокпост сдался.

Боевики собрали оружие и боеприпасы, притащили на плащ-палатке лейтенанта.

— Он командир?

Солдаты кивнули.

— Хороший у вас командир. Лучше своих бойцов.

Лейтенант открыл глаза, увидел рядом бородатых боевиков с автоматами. И совершенно не испугался. У него не оставалось сил на страх.

Он открыл глаза и тут же закрыл их.

Его не стали мучить. К нему проявили милосердие. В единственно возможной на войне форме. Один из боевиков приложил к голове лейтенанта дуло автомата и нажал на спусковой крючок. Голова лейтенанта дернулась в сторону, и его не стало. Где-то там, на Тамбовщине, осталась его беременная жена, которая, возможно, очень быстро найдет себе другого мужа, который воспитает его ребенка. Но лейтенанту до этого уже не было никакого дела.

Пленников построили в две шеренги.

— Там кто был? — спросил командир боевиков, показывая куда-то влево.

Все молчали, глядя в землю.

— Кто оттуда стрелял? Или мы сейчас всех!..

Кто-то глазами указал на стрелявшего слева пулеметчика.

— Это ты? Ты знаешь, что ты убил моего брата? Знаешь?!

Пулеметчик, насупившись, молчал. Пулеметчик был еще почти мальчик, с коротко стриженной головой, тонкой, болтающейся в широком воротнике шеей и большими, ярко-розовыми губами. Его призвали, всучили в руки пулемет и приказали прикрывать огнем левый фланг.

— А ну — пошел! — толкнул боевик пулеметчика из строя и ударами приклада в спину погнал к ближайшим кустам.

— Не надо, пожалуйста, не надо, — одними губами шептал пулеметчик. — Я не хотел, я не знал…

Они скрылись за листвой. Звука выстрела слышно не было. Были слышны какие-то неясные вскрики и хрипы. Через несколько минут боевик вышел, вытирая нож о листву.

Его брат был отмщен. Кровь смыла кровь.

— А ну — пошли!

Пленных разобрали по семьям. Русаков достался боевику, который стрелял ему под ноги, который убил Пахомова.