— Не совсем, — загадочно улыбнулся Штуммер. — Разве вам так неприятно встречаться с ним? И, кстати уж, спросите, что ему известно об исчезновении парашютов со станционного склада.

Она только неопределенно пожала плечами.

Он протянул руку:

— Ну, до свиданья, фрейлейн Тоня. Я подумаю о вашем несостоявшемся романе с Коротковым. Возможно, вам еще придется повидаться с ним, если, конечно, он не встретится с Луговым. Если встретится, то тогда уже я сам поговорю с ними обоими. Да, кстати, вам нужны деньги? — Он полез во внутренний карман пиджака.

— Нет, спасибо, — решительно отказалась Тоня. — У меня еще есть. Я продала кое-какие вещи.

Он не настаивал и проводил ее до двери.

Идти к театру прямо от Штуммера Тоня не рискнула. Она решила вернуться ненадолго домой, чтобы отвязаться от возможного «хвоста», а потом кружным путем добраться до Пересыпи. Геннадий, наверное, уже ждет ее с нетерпением.

С тех пор как Тоня оказалась в Одессе, она все больше убеждалась, что наиболее быстрый путь — не всегда самый короткий.

Поев, она вышла на улицу, захватив сумку для продуктов.

Теперь она могла торопиться. Мало ли какие заботы.

Купила всякие мелочи и наконец, убедившись в том, что слежки нет, безлюдными переулками направилась на Пересыпь.

Конечно, она нарушала требование Федора Михайловича приходить реже, но ведь она узнала, какая страшная участь готовится партизанам, укрывшимся в катакомбах. Еще есть время подготовиться.

Когда она вошла, Егоров и Федор Михайлович сидели за столом, на котором стояла наполовину опустевшая бутылка вина.

— Вот обмываем штампик в паспорте новоявленного одессита, — благодушно сказал Федор Михайлович.

Егоров выхватил из кармана паспорт и помахал им в воздухе:

— Вас приветствует инвалид труда, страдающий неоперабельной грыжей!

— Что-то очень уж развеселились, — заметила Тоня, снимая пальто.

Федор Михайлович поставил перед ней рюмку, налил до краев:

— Выпей!

— За штампик?

— Нет! За Савицкого! — провозгласил Федор Михайлович. — Он разрешил тебе «сотрудничать» с гестаповцами, но только под нашу с ним ответственность, — кивнул он в сторону Егорова, который, улыбаясь, тянулся к Тоне, чтобы чокнуться с ней.

Тихо звякнули рюмки из толстого тусклого стекла. Тоня отпила глоток сладковатого портвейна, который терпеть не могла, и впервые за долгое время почувствовала себя как-то более уверенно. И почему-то захотелось разбить эту благостную атмосферу застолья, их чуть хмельное веселье. Они ведь даже не поинтересовались, о чем говорил с ней Штуммер и чего ей стоила эта встреча.

— А Тюллер мировой мужик! — сказал Егоров, видимо продолжая прерванный ее появлением рассказ. — Все понял с полуслова и попросил подождать. Я присел на боярскую скамью. Жду. Смотрю — мимо идет настоящий рыцарь, со шпагой на боку и в плаще. Ну, думаю, наверно, переодетый шпик!

Федор Михайлович расхохотался.

— А минут через пять, — продолжал Геннадий, — появляется Тюллер, подмигивает мне и сует паспорт. Он что, немец, этот Тюллер?

— Немец. Из колонистов, — сказал Федор Михайлович. — У него «крыша» будь здоров! Крепкая!

— И вы ему полностью доверяете? — спросила Тоня, не переставая думать о Зинаиде и Фолькенеце.

Федор Михайлович почуял что-то неприятное в этом ее вопросе.

— Доверяю! — и пристукнул кулаком по столу. — Во-первых, Тюллер член партии с двадцать четвертого… Ленинского призыва. А во-вторых, мною лично проверен. Для меня главное — дело! А в своем деле он просто незаменим. Художник!

— Да ведь Зинаида его дочь, кажется? — спросила Тоня.

— Дочь. Ну и что? Отвечает он за нее, что ли? Ты, Тоня, иногда примитивно мыслишь, прости уж меня. И лучше расскажи: была у Штуммера?

— Была.

— Что же ты молчишь?

— А вы не спрашиваете.

Она уже научилась рассказывать, не упуская подробностей, на первый взгляд незначительных, но передающих атмосферу события. Но сейчас ей трудно было излагать все по порядку: ее беспокоила судьба Короткова, и только об этом она могла говорить и думать.

— На рожон лезть не к чему. Жаль только, что ты так мало узнала.

— Как вам не совестно, Федор Михайлович! Я же узнала главное! — взорвалась Тоня и чуть не уронила рюмку, стремительно поднявшись из-за стола.

Выслушав сбивчивый, взволнованный рассказ Тони, Федор Михайлович даже прикрикнул на нее:

— Успокойся! Нервные барышни нам не нужны! Я навел о Короткове справки. Он в такой котел людей втягивает, что им не спастись. Объявил о перерегистрации коммунистов и комсомольцев. А зачем? Ты, надеюсь, понимаешь, чем это может кончиться для всей группы?