— Что ж, пусть так, — обреченно сказала Тоня и добавила: — Но я успею сказать ему кое-что и о тебе…

— А что ты обо мне знаешь? Что?

— Надеюсь, ты не забыла подполковника Корнева? Так вот, у него в сейфе хранятся кое-какие твои обязательства. Не покатиться бы нам с тобою вдвоем в этот ров.

Зина сжала ладонями щеки.

— Кто же ты? — спросила она в ужасе. — Как ты можешь об этом знать?..

— Я знаю не только это. Но… Вон они возвращаются! Молчи! Если ты произнесешь хоть слово, дни твои сочтены и никакой Фолькенец не убережет тебя от пули!

— Уеду! Уеду! — лихорадочно зашептала Зина. — Я не могу здесь больше жить! Боже! Как мне тяжело!

— Куда же ты уедешь?

— В Мюнхен! Он давно мне предлагал, но я все время колебалась. А теперь уеду!.. Все! Решено!

— Замолчи! — приказала Тоня. — И вытри слезы… А ну, быстро!..

— О, я вижу, что вы без нас не скучали, — усаживаясь на свое место, сказал Фопькенец. — Женщины всегда найдут о чем поболтать. Однако, Зина, что с твоими глазами? Вся тушь размазалась…

— Да? — удивилась Зинаида. — Возможно. Здесь очень жарко, а русская тушь слишком плохого качества.

Кончиком платка она стирала под глазами черные подтеки, и Фолькенец внимательно следил за нею. Но вот она спрятала платочек, щелкнула замком сумки, и тогда он дотронулся до ее плеча:

— Нам пора… Ну, до свиданья, друзья! Надеюсь, что теперь Тоня чаще будет появляться в нашей компании?

Зина протянула Тоне руку, и они простились, как добрые подруги.

— Что случилось? — спросил Леон, когда дверь за ними закрылась. — Понравилась тебе его девушка?

— По-моему, симпатичная.

— Фолькенец мне только что признался, что намерен на ней жениться.

— Нам-то что! — с подчеркнутым безразличием отозвалась Тоня. — Влюбился — пусть женится! Но для этого еще необходимо выжить, не правда ли?

— О, не волнуйся. Фолькенец человек трезвый. Уж он-то знает, что главное в этой войне — выжить! Любой ценой!

— Даже ценой предательства?

Леон вздохнул.

— Ему такие категории непонятны. Он будет служить любой идее, которая обеспечит ему жизнь…

— А ты?..

Вопрос был задан в упор, и Леон не сразу нашелся что ответить.

— Вот это здорово! У русских это, кажется, называется взять быка за рога, верно? И это, Тоня, твой излюбленный прием. Впрочем, у каждого из нас — свои излюбленные приемы, — философствовал Леон. — У тебя — один, у Фолькенеца — другой, у меня — третий, и, пожалуй, наиболее невинный: всего-навсего ложь.

— Вот не знала, что ты лжец! — с искренним удивлением воскликнула Тоня, желая вызвать Леона на возможно более откровенный разговор, тем более что, судя по всему, они с Фолькенецем пили в баре далеко не лимонад. — И что же, ты полагаешь, что именно ложь поможет тебе уцелеть?

— Однажды, во всяком случае, помогла — это когда я давал показания в вашем штабе. Ведь версию о том, что немцы ждут десант русских, я придумал. Это была ложь во спасение! А проверить ее никто не мог. К тому же высадка десанта действительно очень вероятна. Фолькенец только что сказал мне об этом. Значит, иной раз ложь обретает реальные очертания. Интересное открытие, не правда ли? А если бы тогда я не лгал, мы с тобою сегодня вряд ли пили бы это вино…

Что он сказал? Понимает ли он то, о чем только что сказал? Или, может, это всего лишь провокация? Ее нарочно запутывают?

— Леон, — заговорила Тоня так, будто только это и было ей важно, — все-таки любопытно, женится Фолькенец на Зинаиде или только обещает?

— Сказал, что уже оформил какие-то бумаги. У него ведь огромные возможности. Ты себе даже не представляешь!

— Видишь, какие у тебя влиятельные друзья!

Леон налил вино в бокал Тони, потом в свой, поднял его и, глядя на Тоню сквозь прозрачную янтарную жидкость, тихо сказал:

— Я хотел бы, Тоня… я бы хотел… В общем, я хочу спросить: ты согласна стать моей женой?..

В третий раз в этот злосчастный вечер у Тони перехватило дыхание.

— Это невозможно, Леон, — проговорила она с той искренностью, которая не оставляла места сомнениям. — Мы ведь не знаем, что с нами будет завтра. И вообще…

— Но ведь нельзя жить без надежды!

— Все очень сложно, Леон. Подожди, не торопи меня. Это так неожиданно! Я должна сама во многом разобраться.

— Но можно мне хоть надеяться? Хоть в мыслях называть тебя своей невестой?

Она дотронулась до его руки: