Галкину, с которым мы скромно пировали, про свою догадку, и мы через официантку переслали Сашке двести рублей и записку.

"Сыграйте, пожалуйста, Сальери".

Прочитав наши каракули, он словно проснулся, сверкнул взглядом лиловых глаз, шаря по ресторану. Я поднял руку, встал и поклонился.

Сашка усмехнулся кривой своей улыбкой, кивнул и грянул дивную мелодию, впрочем, весьма напоминающую тему свадьбы из "Фигаро"

Моцарта. Но смешно выискивать, кто у кого умыкнул тот или иной хвостик мелодии… великий зоопарк небес рассылает щедро всем талантливым своих волшебных ящерок… это уж кто успеет ухватить да оторвать, тот и торжествует… и здесь вполне могут быть смутные совпадения… Впрочем, я не музыкант, я геолог с тридцатилетним стажем, всё мое образование – гитара у костра, да и смешные самостоятельные уроки нотной грамоты – я ее одолевал в бараках

Туруханска, сравнивая мелодии, которые помнил, с нотными записями в сборниках песен, изданных для народной самодеятельности.

Догадывался, почему так или иначе записано, радовался, как Ньютон, своему открытию. Со временем я вполне мог напеть с листа несложную мелодию, но не более того…

Конечно, мои мысли насчет всеобщей великой гармонии, наверное, спорны, да я и не рискнул бы ими делиться с кем-либо, но к концу ресторанного гудежа мы пригласили скрипача Гуренко за наш стол.

– Не откажете?

– Авторам такой записки – да никогда!

Он подсел к нам, положив скрипочку на колени, и, морщась от сигаретного дыма, внимательно всмотрелся в наши лица. И понятно, что наш разговор сразу же коснулся судьбы Антонио Сальери.

– Он оболган, это трагедия!.. – шептал, склоняя лицо к скрипке и странно улыбаясь, Сашка. – Вот эта мелодия, вы говорите, как у

Моцарта… но, во первых, основные свои сочинения Сальери сочинил до близкого знакомства с ним, а во вторых, эта мелодия по ритмике близка славянской колыбельной… Моцарт ее только утрировал, а

Сальери развил… более того, у Россини я где-то слышал нечто подобное… А в третьих, в пятых – о чем мы говорим?! Возьмите

Дунаевского – половина песен сразу же напоминают те или иные конструкции из Масканьи или Беллини… А в шестых, господа, трагедия

Сальери в том, что он оказался в одно время рядом с Моцартом и, как никто оценив его гений, был морально раздавлен. Если бы он был бездарный подонок, то веселился бы, как дурак, ибо чего еще надо – главный композитор при дворе!.. а он мучился, он сам перестал писать музыку, а если что и сочинял, то это было куда более убого, чем до встречи… А народ не любит проигравших, тем более тех, у кого на морде написано, что он проиграл. Да еще и хоронить пошел, единственный из императорской знати… "Конечно, отравил! Конечно, сволочь! Конечно, анафема ему!.."

Разгоряченный Сашка схватил скрипочку и рванул на ней что-то сверх-стремительное.

– А? А?.. – наяривая, спрашивал он. – Если это играть, а не петь… а он, итальянец, это для сопрано сочинил в одной из опер… сегодня слушать смешно, верно? А я вот умерю темп в три раза. А?.. – и мы услышали нежнейшую мелодию, загадочную по незавершенности каждой из музыкальных фраз… они как бы обрывались, зависали…

– Конечно, не все, не все быстрые его арии выдерживают такой развертки. Ведь в медленном темпе не спрячешься за виртуозные игрушки, за облачко каденций. Разумеется, космос Моцарта выше. Но повторяю, если бы Сальери не встретился с Моцартом, он бы остался оригинальным ярким композитором. Ведь он чем отличался, прежде всего? Он был государственник. Смейтесь-смейтесь! – оскалил Сашка изломанные зубы. – Вы же над Верди не смеетесь? Над Беллини не смеетесь, у которого даже волшебная "Норма" начинается с гимна во славу родины! Моцарту все эти дела бы до фени… он гражданин мира!

А Сальери, да еще чужак, на чужой родине, сочинял грандиозные зрелища с хорами. Почему его, кстати, и увешивали орденами. Вот скажите мне, в советскую эпоху был ли хоть один крупный композитор, который обошел историческую тему? "Александр Невский" Прокофьева…

Симфонии, да и песня "Родина слышит" Шостаковича… Правда, к государственному пирогу рвались и всякие Дзержинские… Мурадели… но это издержки. А вот был гениальный мелодист Гаврилин… недавно умер… вы знаете его?

Мы с Юрой переглянулись. Кажется, по ТВ показывали какую-то оперетту или балет на его музыку?

– Да, да!.. – захихикал Сашка. – Да!.. "Анюта". Там танцевала великая Екатерина Максимова. Но у Гаврилина куча прелестных мелодий, песен, которые еще не поют… но запоют, как немцы запели Шуберта через сто лет. Так вот, Шостакович, Прокофьев – это Сальери, не встретившиеся в рост с Моцартом. Почему мы их и знаем, а Гаврилина не знаем! У нас государство чугунное, стоит на крови, и нам не до мелодий. Если бы Гаврилина эта сраная партия по время поддержала, сделала своим знаменем, Шостакович и Прокофьев потускнели бы, как фигурки из свинца… Был, правда, мелодист Соловьев-Седой, но старик все же прогибался… партия требовала мажора, мажора! В итоге, советскую песню создали "Дуня" и Блантер… победили еврейские ритмы и интонации, я ничуть не против… я к теме "чужой среди своих".

Налейте мне треть стакана, мне больше нельзя. И дайте я помолчу.

Вдали, на помосте, его коллега за электронным инструментом негромко тренькал мелодии из репертуара Ласта. В углу некая братва, обнявшись, пела "Поедем, красотка, кататься". Ближе к нам швейцар, похожий в форме на генерала, и хмурый милиционер выводили на воздух толстого, расшумевшегося господина, который бросал им в лицо сотенные бумажки, а их подбирала официантка и заталкивала ему же в карманы пиджака.

Вскоре вокруг нас все столы были уже пусты, ресторан закрывался, официантки собирались домой, нам принесли в виде исключения еще одну бутылочку холодной водки, и мы быстро ее распили. Нам передалось волнение Сашки, и нам никак не хотелось расставаться с ним. Главное, мы предчувствовали, что Сальери лишь повод для какой-то исповеди нашего знакомого…