– Постойте!
– сказала она неожиданно громко и сама испугалась собственной смелости.
– Если хотите... вы можете пойти ко мне...

Человек резко остановился и так же резко повернулся.

Она стояла перед ним маленькая, нелепая, одетая в малиновый халат смотрительницы, из-под которого выглядывало серое старушечье платье и прижимала к плоской груди пустой стакан. Во взгляде ее плескалась жалость и что-то еще странное: то ли молящее, то ли боящееся... Когда-то он рассмеялся бы в лицо, услышав такое предложение от такого убожества. Но сейчас... Он чувствовал, как накатывает новый приступ кашля, голова гудела от поднимающейся температуры, и больше всего на свете хотелось лечь. Неважно куда и где, лишь бы было тепло... Он привалился к дверному косяку и закрыл глаза.

– Я сейчас, - суетливо заторопилась она.
– К тете Дусе сбегаю, подменюсь. Я быстро! Вы подождите...

Через десять минут она бежала обратно под удивленными взглядами смотрительниц, страшно боясь, что он не дождался ее и ушел. Он сидел на ее стуле, прислонившись виском к холодной стене.

– Пойдемте, вам совсем плохо...
– она коснулась его рукава маленькой ладонью и тут же одернула руку. Он тяжело поднялся и, слегка шатаясь, пошел за ней следом.

...Она летала, не чуя под собой ног от счастья. Он так сразу и органично вписался в пространство ее комнаты, словно был одной из антикварных вещиц, с такой любовью расставленных ею по своим местам. Он, как заблудшая, бездомная кошка, случайно попавшая в теплую квартиру, почти все время проводил на стареньком диване, вставая лишь затем, чтобы сходить в ванную, залезть в холодильник или прикурить очередную сигарету. Запах дыма не мешал ей, хотя она сама никогда в своей жизни не курила, ей даже нравился сиреневатый налет, который появился на стенах ее квартиры, окрасив ее в какой-то смутный, все время сумеречный цвет. Теперь она никогда не задерживалась на работе. Она, легким прикосновением руки, поведала тайну своей любимой чаше, рассказав, как он метался в бреду, и она в четыре часа ночи бегала встречать скорую, как плакала, глядя на его лицо в испарине пота и разметавшиеся по подушке спутанные волосы, как поила его из ложечки горьким лекарством, уговаривая, как маленького ребенка: "За меня, за тетю Дусю, за Татьяну Петровну...", и как всплеснула от счастья руками и торопливо побежала на кухню, когда он в первый раз попросил поесть... Чаша поняла ее, отозвавшись тонким прозрачным звоном. Поняла и простила, и она была ей за это благодарна.

В один из вечеров, покормив его куриным бульоном, она сидела в кресле, лучась нежностью и покоем, и смотрела на него. Он потушил очередную сигарету.

– Я так до сих пор и не знаю, как тебя зовут, - неожиданно сказал он.

– Лира, - ответила она, боясь признаться, что когда приходил врач, ей пришлось пошарить в его карманах и отыскать паспорт. С тех пор его имя звенело в ее голове, как летний колокольчик.

– Лира?
– удивился он.
– Вот тебе родители удружили...

– Это не родители... У нас в интернате воспитательница была... Татьяна Петровна. Очень музыку любила. Когда она начинала играть на пианино - все девчонки плакали. Она и меня хотела научить, да только не вышло... Не талантливая я...

– Ты детдомовская что ли?

– Ага, - кивнула она.
– У нас там хорошо было, не обижал никто... Татьяну Петровну я до сих пор навещаю. Она, правда, на пенсии уже. Но очень за меня переживает, говорит, я ей как дочка...

– Ну, приятно познакомиться, Лира, - со странной интонацией в голосе произнес он.
– Лучше поздно, чем никогда. А я - Кирилл. Ты давно в музее работаешь?

– Да. Как школу окончила, меня туда Татьяна Петровна и устроила. Мне там нравится. Красивое все вокруг...

– Антиквариат любишь, - хмыкнул он.

– Что?
– не поняла она.

– Вещички старинные. Вон, всю комнату заставила...

– Нравится?
– радостно спросила она.
– Это еще мало... Я бы много чего хотела купить, да денег не хватает...

– И нравится тебе так жить?
– Кирилл не отводил от нее взгляда, словно что-то пытаясь понять для себя.

– Как?
– растерялась она.

– Не скучно?

– Ну что ты!
– Лира снова улыбнулась.
– Они же все живые... Я с ними разговариваю, они много-много знают. Куда больше, чем я. И когда у них хорошее настроение - могут со мной поделиться.

– Ну, ну, - снова хмыкнул Кирилл и отправился в ванную.

Улыбка медленно сползла с ее лица. Она хотела рассказать ему, какую интересную историю прозвенел ей бронзовый колокольчик, как раз в то время, когда она, боясь заснуть, сидела у кровати Кирилла и каждый час промокала его горячий лоб холодным полотенцем, как ободряюще смотрела на нее эта великолепная дама с маленького портрета, висящего над диваном, как помогала ей статуэтка ангела, даря терпение и надежду...

"Он еще слишком слаб, - подумала она и снова улыбнулась.
– А я тут со своими рассказами... Он поправится и мы поговорим... Мне так много хочется ему рассказать..."

– Послушай, - сказал Кирилл на следующее утро.

Она собиралась на работу, вновь окутанная его сигаретным дымом. Застыла у дивана.

– Купи бутылку коньяка.

Лира растерянно улыбнулась:

– Я... Конечно... Только... Я не знаю, какого...

– Ты что, никогда не пила коньяк?
– удивился Кирилл.

– Татьяна Петровна говорила, что это вредно. Можно стать алкоголиком...

Кирилл рассмеялся.

– Чистейшей души человек - твоя Татьяна Петровна! Но я тебе клятвенно обещаю, что от одной бутылки коньяка плохо еще никому не становилось.

– Но ты... после болезни, - робко возразила она.

– Немного коньяка после болезни - самое лучшее лекарство. Я тебе сейчас на листочке напишу, какой нужно, чтобы не перепутала.

По дороге на работу Лира заглянула в магазин. Коньяк, название которого написал ей Кирилл, стоил почти половину ее зарплаты. Лира долго стояла у прилавка, мучительно соображая. В ее кошельке оставалось ровно столько, чтобы дотянуть до аванса, и то, она была не уверена, что этого хватит им двоим. Первый раз в жизни она опоздала на работу. Выглядела она еще больше потерянной, чем обычно, что вызвало нескончаемый поток вопросов со стороны всеведущей тети Дуси.