Камден давно привык отзываться о своем браке как о «вполне сносном положении вещей». Да, наверное, сносном. Ведь пока закон незыблемо стоял на страже их брака, все еще оставалась надежда, что когда-нибудь, в далеком и туманном, но непременно прекрасном будущем они смогут подняться выше «бури и натиска» юных лет и зажить более или менее счастливо. Не то чтобы он открыто признавался себе в таких желаниях, но четырнадцатичасовые рабочие дни, плавно перетекавшие в ночи, иногда располагали к подобным смутным мечтаниям.

Но когда разговор зашел уже об официальном расторжении брака, когда бесчисленные письма от ее адвокатов черной тучей заволокли горизонт, точно гигантский рой египетской саранчи, – вот тогда-то он совершенно неожиданно очутился в роли ошеломленного зрителя, только и способного с тревогой и раздражением швырять эти письма в огонь.

Одно дело – признать брак недействительным. И совсем другое – развестись. Когда Джиджи пошла еще дальше и подала прошение о разводе, на Камдена накатило бешенство – животная ярость, жаждавшая рек крови и моря слез.

Их брак был основан на лжи и скреплялся печатью злобы; вступив в этот брак, они вступили в сговор с дьяволом. Следовательно, оба не заслуживали лучшей доли.

Как же он не предусмотрел, что годами сдерживаемая горечь рано или поздно выплеснется наружу? Каким же слепцом он был! Со спокойной душой пересекал Атлантику и думал, что нашел разумный выход из положения – дать ей развод, а взамен потребовать, чтобы она подарила ему наследника!

И посмотрите, что из этого вышло: страсть – это чудовище, на укрощение которого он потратил столько лет, – снова вырвалась на свободу. Но если некогда чудовище пожирало ее, то теперь оно с потрохами проглотило его.

Бог знает что двигало им – храбрость или безумие, – когда он попросил Джиджи не ставить крест на их отношениях. Но после ее отказа мучительно саднило сердце, и чувство утраты теснило грудь.

Камден никак не мог поверить, что это конец, что их история оборвется на такой тоскливой ноте – как если бы ведьма все-таки съела Ганса и Гретель, а принц, предназначенный для Спящей красавицы, остался в заколдованном лесу тлеть кучкой костей. Пусть леди Тремейн говорила тихим шепотом, но ответ ее был вполне определенным. Пусть в постели она льнула к нему, извиваясь всем телом, и вмиг теряла голову, но она ни на минуту не упускала из виду свою главную цель – порвать с ним раз и навсегда.

Наверное, Джиджи права. Наверное, он и в самом деле застрял в восемьдесят третьем году. Наверное, именно так и закончится история их отношений: она, сияя от счастья, пойдет под венец с другим, а он останется лишь скучной заметкой в летописи ее жизни.

Джиджи сидела в столовой, уставившись в чашку с уже остывшим чаем, когда перед ней вырос Камден – в костюме для верховой езды, с растрепанными ветром волосами.

– Наверное, через несколько недель станет известно, будет ли прошедшая ночь иметь последствия, – начал он без предисловия.

– Думаю, что да. – Маркиза снова перевела взгляд на чашку. Остро ощущая присутствие мужа, чувствуя запах утреннего тумана, еще не выветрившийся из его куртки, она со страхом думала о вести, которую принесет конец месяца. Какой бы она ни оказалась.

– Если все обойдется, ты разрешишь мне выйти за Фредди?

– А если не обойдется, то ты по-прежнему будешь настаивать на венчании с ним?

– Если не обойдется… – Джиджи судорожно сглотнула, – то я выполню свою часть договора, а ты, пожалуйста, выполни свою.

Камден криво усмехнулся в ответ. Потом взял ее за подбородок и заглянул в глаза.

– Надеюсь, лорд Фредерик не доживет до того дня, когда пожалеет о своем выборе, – процедил он. – Твоя любовь – страшная вещь.

5 июня 1893 года

– Нет, этот никуда не годится. Принеси мне зеленый, – сказал Лангфорд, расстегивая бордовый жилет – уже третий по счету. Сняв жилет, герцог вернул его камердинеру.

Из зеркала на Лангфорда хмуро смотрел мужчина средних лет. Красавцем он не был никогда, но в прежние годы ему было чем похвастаться – всегда тщательно причесанный и с иголочки одетый, он неизменно находился в окружении самых обворожительных дам из высшего общества, которые гроздьями висли на его руках.

Но за пятнадцать лет, прожитых в провинции, он совсем одичал. Его наряды десять лет как вышли из моды Он разучился напомаживать волосы. Более того, разучился обольщать женщин. К обольщению надо было подходить с умом. У мужчины, который на сто процентов уверен в себе, женщины едят с рук. У мужчины, который уверен в себе на восемьдесят процентов, с рук едят только голуби.