Рядом что-то зашуршало, закряхтело. Он повернул голову.

— Товарищ капитан?… — и надрывно закашлялся.

— Ладно, обойдемся без доклада, — проворчал особист Чулымов. — Спишь, сержант?

— Виноват, товарищ…

— Да ладно, организму не прикажешь. Сложная ситуация, сержант. Ночью они не пойдут, а вот через пару часов, когда начнет понемногу светать…

— Кто пойдет, товарищ капитан? Вы о чем говорите?

— Говорю же, неприятная ситуация. Держать нам с тобой эту высоту, не передержать…

— Что за чушь, товарищ капитан? — Зорин ощутил смутное беспокойство. — Мы взяли высоту. Где войска?

— Задерживаются. — Особист раздраженно запыхтел. — Четвертый пехотный полк, который должен был заступить на высоту после нашей атаки и развить дальнейшее наступление, спешно переброшен на другой участок фронта. Немецкая дивизия прорвалась в районе Чергуево — идут на выручку своим в Лихомани. Все свободные части отправили на заделку бреши, и наступление, как понимаешь, слегка заглохло. Но к нам уже идут — механизированный батальон из Успени. Ждем часов через пять…

— Я понятливый, товарищ капитан. — Сжалось все внутри от нехороших предчувствий. — Стало быть, механизированный батальон из Успени будет здесь через пять часов, а фрицы попытаются отбить высоту часа через два. Три часа на увлекательное мероприятие…

— Ты схватываешь на лету, Зорин. — В голосе контрразведчика заиграла усмешка. — Тому имеются две причины. Во-первых, ночью немцы воевать не любят — да и что тут видно ночью? Во-вторых, пока подтянут подкрепление из Кочетовки…

— Вы еще скажите — танки…

— Боимся танков, Зорин? Не без этого, ты прав. В Кочетовке, по данным разведки, стоит танковый батальон. Держу пари, что он уже не стоит, а полным ходом идет сюда. Важная высота для немцев, Зорин. В тактическом плане эта шишка на ровном месте просто находка. Уловил задачу? До рассвета наладить оборону. И не тянуть — вдруг раньше пойдут? В строю осталось всего-то хрен… Офицеров повыбило почти полностью — только я остался да военком Боев…

— Но вы не строевой офицер… — осмелел Зорин.

— А я и не претендую. — Особист сипло засмеялся и начал усиленно тереть чешущееся веко. — А вот помочь организовать оборону с такими, как ты… Первый взвод выбит полностью, во втором в строю осталось шестнадцать человек. В третьем — двадцать шесть… Ты молодец, Зорин, у тебя в отделении…

— Трое погибших и ни одного тяжелого, товарищ капитан.

— Хм, берег своих приговоренных… Ты что, в атаку их не посылал?

— Мы первыми ворвались в траншею, товарищ капитан…

— Ладно, не обижайся. В четвертом взводе — восемнадцать штыков. Общее количество с офицерами — шестьдесят два бойца.

— Воевать можно, товарищ капитан.

— Воевать придется долго. И слишком растянутая эта высота — метров триста охватить придется.

— Подождите… а как же заградительный взвод? Его пулеметы нам бы очень пригодились.

— Гм, заградительный взвод после взятия высоты зачехлил пулеметы и отбыл на другой объект. У них своя задача — сугубо специфическая.

— Вот черт…

— Не чертыхайся. Фрицев мы тоже намолотили предостаточно. После артобстрела и налета авиации они своих погибших упаковывали в мешки и складировали, там, — капитан небрежно кивнул куда-то на север, — злодеев семьдесят в минусе. Здесь оборонялась одна из рот штрафного батальона вермахта. Уцелело человек сорок, бежали в лес. Эти не сунутся, они разбиты, деморализованы и боеприпасов имеют хрен. А вот усилить подразделение из Кочетовки они в состоянии… Нужно грамотно расставить людей, чтобы обойтись без лишних потерь. Ты специалист — займись. Собрать все оружие, боеприпасы, проверить пулеметы — свои и чужие. У немцев было несколько противотанковых ружей — найди умеющих пользоваться. В крайнем случае развернем на прямую наводку зенитную установку. Действуй, Зорин, времени мало. Родина по-прежнему с интересом наблюдает за тобой…

Рассвет набухал за спинами штрафников. Небо на востоке заалело, ночная муть отползала на запад. Тела погибших унесли, но над захваченной высотой все еще стелился сладкий, липкий запах, оседающий в гортани. Бойцы дышали через рукава, выражали недовольство. Зорин в десятый раз обходил своих солдат, отдавал последние указания. Игумнов вживался в образ многостаночника — проделал в бруствере несколько амбразур, у одной установил «Дегтярева», у другой немецкий MG-13 с барабанным магазином, разложил диски, как на полке в универмаге, примеривался, чтобы было все удобно. Отданный ему в «услужение» Гурвич ничем общественно-полезным не занимался, что-то писал огрызком карандаша в потрепанном маленьком блокноте. На вопрос, кому он пишет донесение, огрызнулся, что Богу — стихи, мол, сочиняет. Лирические. Очень отвлекает от мысли о неизбежной смерти. Костюк, Ралдыгин и Липатов «благоустраивались» в окопе, раскладывали гранаты, коробчатые магазины от СВТ. Ванька Чеботаев и Рыщенко обсуждали тему, что если уж они не погибли в той страшной атаке, то теперь и вовсе бояться нечего — сидят в укрытии, тепло, уютно, вот только пожрать бы еще кто-нибудь подвез…

Мусульманин Халимов общался с Аллахом. Расстелил на дне окопа плетеный круглый коврик, которых полно в любом крестьянском хозяйстве, вершил намаз. На вопрос скучающего Фикуса, что за хренью он тут занимается, может, помочь чем, так посмотрел на уголовника, что тот проглотил язык и оставил сослуживца в покое.

— Понятно, в натуре, — махнул он рукой. — У нас на киче тоже пара чудиков была — из Чуркестана. Вроде как все та же блатота, а чуть назначенный час — падают на колени да давай лбы расшибать… Слушай, старшой, а ты во что-нибудь веришь?