Я почувствовала себя крайне неуютно и подумала: а зачем мне все это нужно, что, собственно, Ванга мне может сказать такого, чего я сама о себе не знаю? Но было поздно. Ванга уже взяла мой сахар и громко спросила, есть ли у меня отец. Я кивнула. Она даже не слышала моего голоса, а уже твердила: «Да, но он умер, вот он тут стоит. А у отца есть брат Иван?» Да, братьев было несколько, и Иван тоже. И ее голос: «Да, но он умер, вот он стоит. А у матери есть еще муж?» Я кивнула. «Да, но он тоже умер, вот он стоит…» И все присутствующие это тоже слушают… Я шепнула Любену, что не хочу, чтобы она говорила о моей судьбе. Ванга как бы это почувствовала и стала разговаривать с Любеном о нем самом, о его науке. Она сказала, что ему не нужно заниматься политикой и писать доклады для других, что он должен работать над книгой по философии, и стала в разговоре употреблять какие-то современные философские термины, которых она и не должна была бы знать. Любен стоял перед ней, как школьник.

А потом, не переключаясь, она заговорила обо мне. Спросила вдруг, почему она видит меня в военной форме, и описала костюм Ангелики из фильма «Щит и меч». Она не знала, что я актриса. Я сказала, что это роль, одна из ролей. Она спросила: «А что ты здесь делаешь?» – «Приехала с театром на гастроли». – «А много ли вас приехало?» – «Человек сорок», – говорю. «Нет больше, я вижу, что там около ста». Потом мы подсчитали, действительно, так оно и было. «А какой вы сегодня играете спектакль?» – «Добрый человек из Сезуана». – «Как по-твоему, есть добрые люди?» Я говорю, не знаю, может быть, и есть. Она мне: «Нет, нет добрых людей. Впрочем, это шутка». Потом встала, обняла меня, сказала какие-то вещи, казалось бы, ничего не значащие в жизни, провела рукой по моей спине и велела не ходить на каблуках, и все будет хорошо. Голос у нее все время был уверенный.

Когда мы вышли от Ванги, Любен закурил, у него тряслись руки. А я думала о том, что неправильно сыграла сцену ясновидения. Нужна была другая сила уверенности и другой голос.

…В Москву вернулась совершенно другой, меня никто не узнавал. Вернулась человеком более спокойным.

1 июня 1994 г.

Дорогой Том! Как славно мы поговорили по телефону. Опять у меня эта проблема с кредитной карточкой – кончился срок. И опять Вам придется этим заниматься. Но в этой части Америки ближе Вас у меня никого нет. В Лос-Анджелесе живет одна моя приятельница, Таня Эльмонович, которая жила у меня в Москве перед отлетом в Америку. Ехала она туда с племянником. Ехали «в никуда», т. е. ни к кому. Сами они из Таллина. Но там стало трудно жить, и она решила по еврейской визе эмигрировать. В Лос-Анджелесе, когда у меня был там концерт, они вдвоем пришли после концерта ко мне за кулисы. По их лицам я увидела, какую трудную полосу жизни они прошли. Теперь, слава Богу, все налаживается. Он учится на архитектора, повозили меня по городу – кто-то отдал им старую машину. Она мне пыталась сунуть какие-то доллары, йогурт, крем для рук и еще что-то. Доброта осталась при ней, но мне их стало ужасно жалко. До слез. В Таллине у нее вышла хорошая книжка про Тарковского. А теперь «femme de m'enage». Надеюсь – не пропадут. Главное – ему получить профессию.

А сейчас меня судьба занесла в Испанию. В небольшой курортный городок около моря Sitges (это недалеко от Барселоны). Здесь каждый год театральный фестиваль. Мы играем «Федру». Город курортный и народу много. Пляжи песчаные, длинные, как в Прибалтике. Но толпа не раздражает. Никто ни на кого не обращает внимания. Ты в толпе, но ты один. От этого не устаешь. И смотришь только на море и прекрасную старую архитектуру. В Москве же, которую я очень люблю, я перестала ходить по улицам. Все немного ряженые и постоянно осматривают друг друга. И даже не в толпе – толкаются. Почему? Я, кстати, заметила – плохие актеры на сцене всегда толкаются, они не видят себя в пространстве и не чувствуют расстояние мизансцен. От некоторых актрис «Таганки» я всегда стараюсь держаться подальше. Мои мальчики в «Федре» постепенно набирают мастерство. Спектакли проходят неплохо. Если бы не моя усталость от этой роли, «Федру» можно было бы возить много-много лет по разным странам. Все, Том, кончилась бумага. Обнимаю.

P.S. Том, карточку пришли на мой адрес в Sitges.

14 июня 1994 г.

Алла!

Надеюсь, что получишь карточку (внутри). Позвони, как только получишь это Письмо, и если нас не будет дома – оставь, пожалуйста, записку на автоответчике.

Я проверял и проверял адрес – никто здесь не знал «Парк» в SITGES; но, наконец, испанское туристическое бюро в Нью-Йорке подтвердило, что адрес правильный. (Значит, мое имя «Томас» недаром дано).

Заканчиваю проверку книги (первых отпечатков). Сделал много исправлений. Потом будет второй отпечаток, и после этого сопоставлю славянские тексты с английским переводом. И, конечно, включу иллюстрации.

Не пишу стихотворений в эти месяцы, но есть какие-то фрагменты для будущего. Если вы приедете сюда, непременно надо зайти в мой клуб и читать русские стихотворения для моих друзей. (Я буду читать переводы.)

Читаю вашу книгу «Тени зазеркалья» каждую ночь перед тем, как сплю. Все еще думаю о рецензии в «Новом русском слове». Собираюсь начать с впечатлений о вас в «Федре», о вызове сыграть две роли на сцене, одну – классическую героиню, а другую совсем модерную, современную женщину, которая пишет эту фразу. Одна страдает и эмоционально выражает то, что испытывает другая. Проблема перемены эмоционального темпа – между этими образами, должно быть, была большая, и только «grande artiste» смогла ее преодолеть.

Конечно, интересно, и крайне интересно читать ваши замечания об отношениях между актером и режиссером (Тарковским, например), и замечания Смоктуновского о Мышкине и т. д. Но буду писать мои впечатления попозже, когда действительно и подробно изучу вашу очень интересную и забавную книгу.

Лучше было бы, если Vida написала рецензию, а не я, потому что она эксперт по кино. Может быть, ее попрошу.

Мы с Димой Певцовым приехали в Афины в Театр Теодора Терзопулоса играть «Квартет». В это время в Афинах был Юрий Любимов – ставил там очередной спектакль.

6 декабря 1994 года я сидела с Любимовым в садике Колонаки (фешенебельный район Афин) и тихо разговаривали о наших разных взглядах на театр. Недалеко на скамейке сидел Дима Певцов, не замечая нас (наша с ним гостиница была недалеко), вдруг увидел нас и сразу же незаметно ушел. Любимов пригласил к себе домой – на квартиру, которую ему снимает Катя Дундулаки, с которой он делает, по-моему, уже третий спектакль. Заварил чай, играл в радушного хозяина. Я старалась мягко обходить острые темы театра.