8 декабря – встретилась с директором «Мегарро» (они дают деньги на «Медею») – я отказалась участвовать в этом проекте. Они отменили завтрашний приезд Давида Боровского и Глаголина на переговоры. Потом, видимо, подсчитали затраченные деньги и решили продолжать проект уже без меня.

Правда, мой отказ произошел не без влияния Теодора Терзопулоса. Он, понимая, какие большие деньги «Мегарро» дает на эту постановку, решил перехватить этот проект, думая, что для «Мегарро» главное – мое участие. Может быть, в начале переговоров так оно и было, когда Ломбракис (хозяин «Мегарро» после «Электры» предложил мне любую работу в Греции, но по истечении времени они все же решили делать ставку на «Таганку».

А с Теодором мы потом сделали вместе «Медеюматериал» по Хайнеру Мюллеру и объездили с этим спектаклем полмира.

Декабрь 1994 г.

Том!

Homo Sovetikus – новый тип людей, независимо от национальности, образования и воспитания. Сформировался этот тип, приспосабливаясь к тяжелой жизни. Бегающие глаза в непривычной обстановке – боятся, что кто-то обманет, или готовность самому обмануть. Как только понимают, что обстоятельства привычные, – моментально хамеют и распоясываются, например, разуваются, когда ждет в холле аэропорта в Милане свой рейс, – они уже как бы на своей территории, во всяком случае, рядом. Актер N, как только сел в самолет из Лиссабона (в 1-й класс), стал орать: «Наконец-то своя территория!» Он тут хозяин. А до этого тушевался, заискивал, молчал.

Знаменитый актер Т-в кричал (как Тарзан) на эскалаторе в Орли, когда мы возвращались с симпозиума по Станиславскому. Он, видите ли, свободен. Французы шарахались.

Неестественно возбужденное поведение нашей интеллигенции на званых ужинах или обедах. Крохоборствуют. Покупают ненужные дешевые тряпки, которые никак не улучшают их жизнь – ни внешне, ни внутренне. Где можно: не платят, стараются выпить воды, купить себе лекарство впрок, позвонить и т. д. на чужой счет. Думая, что это незаметно для платящих, а платящие могут быть бедными студентами, которые моют посуду, подрабатывая в ресторанах.

Чувство выживаемости колоссальное. При опасности они, толкая, вернее – втаптывая друг друга, стараются сами спастись. Естественно, что выживают сильнейшие. Когда можно, – быстро засыпают. Эгоцентризм ужасающий, помощь другому – не приходит в голову. Говорят или о себе, или рассказывают, с их точки зрения, «забавные» истории. Юмор грубый. Живут впрок, «на завтра». Едят тоже впрок. Одеваются всегда не к месту и не ко времени, даже если есть, что надеть, из-за отсутствия внутренней гармонии и вкуса. За границей: мол, кругом чужие, кто заметит – и накупают тряпки впрок, на завтрашний день, а дома – тоже плохо одеты: мол, кругом свои – какая разница. Мало моются, считая, что так полезнее: гдето вычитали, что естественный пот что-то там лечит, что полезно «покиснуть».

Господь с ними. Может быть, поэтому Блок в «Двенадцати» тоже закончил:

«В белом венчике из роз / Впереди Иисус Христос». Мол, Бог с ними. Что с них взять – больные.

И они войдут в Царствие Божие?

«Блаженны нищие духом…»

А может быть, в Библии при переводе неправильно поставлены знаки препинания? Может быть: «Блаженны нищие, Духом войдут они в Царствие Божие…»

Это мои старые заметки в дневниках. Сейчас люди много ездят, много видят и чуть-чуть стали меняться. Вернее – пошло другое поколение, не испорченное советской системой.

Но тем не менее от некоторых фестивалей у меня остались очень светлые воспоминания. Во Франции – недалеко от Виши – я была на фестивале русской поэзии на французском языке. Из русских там была я и Сережа Юрский – мы вели мастер-классы по поэзии. Мы с Сережей и его женой Наташей Теняковой жили в огромном средневековом замке. От замка у нас был огромный ключ, мы были там одни и каждый вечер, возвращаясь после спектаклей, очень страшно было входить в этот темный замок и пробираться на верхний этаж, где у нас были спальни. Утром приходила женщина, кормила нас завтраком, убирала комнаты и уходила. У нас с Сережей было по машине, т. к. спектакли каждый раз были в разных местах – или в какой-нибудь деревне, или в небольшом городке.

Спектакли играли французские актеры на русские темы. Например, был спектакль – советский суд над Иосифом Бродским по стенограмме Вегровой. Это действо было в каком-то сарае. За столом сидела судья – толстая деваха с косой, перед ней актер, изображающий Бродского, и свидетели на суде. Я помню Ефима Эткинда, который сидел на столе и очень самоуверенно что-то отвечал судье. Так случилось, что я в зале сидела рядом с Ефимом Григорьевичем Эткиндом, который приехал на несколько дней на этот фестиваль, и я спросила, что Вы так же смело тогда отвечали судье. Он ответил: «Ну, что Вы, Алла, мы так боялись. Внешне старались не показывать, но дрожали».

Или «Евгений Онегин», который французы разыгрывали во дворе старинного дома. Действие проходило в комнатах, и мы, зрители, это видели через окна. Но иногда действие разворачивалось и во дворе, у нас на глазах. Дуэль Ленского и Онегина была почти натуральная. Был сильный ветер, и когда Ленский упал, его шарф улетел далеко вниз в пойму реки. А перед балом всем разносили вино и нам – зрителям – тоже.

Очень много было выдумки на этих спектаклях: то актер в развивающейся крылатке почему-то на кладби ще читал Есенина, то в каком-то заброшенном замке французы репетировали жизнь Маяковского, ну и т. д. Забавно.