— Я закопался с Ираком. Тед сказал, что в конце недели мне, возможно, придется вести репортаж с места событий. Я тебе передам все, что у меня есть на Уингейта, и предложу Теду, чтобы ты им занялась.

— Думаешь, справлюсь? — спросила Коттен.

— Ты на гребне волны. Не сбавляй темп, покажи свое прекрасное личико камере. Это главное.

Он провел пальцем по ее нижней губе, но, оказывается, она уже не отзывалась на его прикосновения, как месяц или даже две недели назад.

— Пытаешься загладить вину? — спросила она. — Кидаешь малютке Коттен подачку, чтобы она не расстраивалась?

— Ты считаешь себя первоклассным репортером? — Да.

— Ну вот, я нас обоих таковыми считаю. И вижу, что мы сумеем помочь друг другу.

— Знаешь, чего я не хочу? Если из этой истории выплывет что-то ценное, я не хочу, чтобы ты расхаживал с видом мученика. С таким, знаешь, видом, словно крутой парень великодушно пожертвовал собой в пользу начинающей журналисточки.

— Я и не собираюсь так делать, Коттен. Слушай, я же тебе говорю, на мне слишком много висит, а ты и так уже в это ввязалась. Но если ты будешь по-дурацки упрямиться, попрошу Теда отдать это кому-нибудь другому.

Коттен скрестила руки.

— Точно нет ничего личного? Торнтон взъерошил себе волосы.

— Господи, ну почему ты все время что-то додумываешь? Иногда нужно просто запрыгнуть в седло и наслаждаться скоростью. Ради бога, я что, не могу сделать для тебя что-то хорошее и не получить за это по яйцам? — Он придвинулся ближе. — Ничего личного, вот те крест. Так ты хочешь этим заняться или нет?

— Хочу, — сказала она, изо всех сил пытаясь поверить ему.

Коттен сидела дома и смотрела вечерние новости. Торнтон был, как всегда, на высоте, рассказывал о последних событиях на Ближнем Востоке, о том, как разные страны стягивают туда силы. Нужно позвонить Гасу и рассказать, что теперь она — ведущий корреспондент, расследующий дело Уингейта. Она потянулась к телефону, и тут вдруг он сам зазвонил.

— Алло.

— Коттен, это Джон. Я только что вернулся из Рима. Она уселась в углу дивана и подтянула к себе подушку.

— Очень рада тебя слышать. Как долетел?

— Привыкаю к разнице во времени.

Сейчас ей совсем не хотелось вести светскую беседу. Она чуть не сказала, что соскучилась, но передумала.

— Обычно это занимает два-три дня.

— Коттен… — Да?

— Я подумал, может, мы как-нибудь пересечемся, обменяемся новостями?

— С удовольствием. Расскажу тебе кое-что интересное. — Она закрыла глаза и будто бы вновь оказалась в Маленькой Гаване, и старуха опять шептала ей на ухо.

— Правда? А что?

— Я лучше не буду по телефону. Как жаль, что его нет рядом.

— У тебя все нормально?

— Джон, конечно, Чаша за тысячи миль от меня, она ушла из моей жизни, но несколько дней назад кое-что случилось… и я до сих пор не пришла в себя.

— Может, пообедаем завтра? Я мог бы приехать в город и увидеться с тобой.

— Давай. Хотя, подожди. — Она задумалась. — Не могу. У меня деловой обед с директором службы новостей.

Пауза.

— Ну что ж, как только сможешь…

— Да, сразу же.

— Тогда… всего хорошего.

— И тебе тоже.

Коттен уже собралась повесить трубку, но помедлила и зажмурилась, надеясь, что он еще на проводе. — Ты еще тут? — спросила она.

Да.

— А может, сегодня вечером? Это, конечно, так неожиданно, но…

— Сегодня — просто замечательно. На поезде я доберусь часа За два.

Оба помолчали. Коттен откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок.

— Куда хочешь пойти? — спросил он.

— Неважно. Выбирай.

— Говори свой адрес. Она продиктовала.

— Скоро буду, — пообещал он и положил трубку.

Коттен вытянулась на диване и закрыла лицо подушкой. Кажется, она влюбляется в священника. Кошмар.

— Может, сначала зайдешь, выпьешь? — спросила Коттен. — Священники вообще пьют?

— Очень смешно, — улыбнулся Джон, входя в квартиру.

— Ведь это не будет как на свидании, правда? Ну, если мы выпьем, прежде чем идти ужинать…