— Надо все взять с собой.

Они направились в столовую. Отец снова чиркнул зажигалкой. Мать выдвинула левый ящик буфета и стала рыться в нем. Руки у нее по-прежнему дрожали. Она вытащила ценные бумаги, какие-то вещи, которые как попало сложила на буфет. От всколыхнувшегося воздуха огонек зажигалки заколебался, замигал и погас. Отец выругался. Зажигалка больше не загоралась.

— Надо найти свечку.

— Ты ведь знаешь, в кухне есть свечка да и зажигалка тоже.

Отец долго шарил е темноте, натыкался на какие-то предметы, опрокидывал их.

— Черт! Черт побери! Только время уходит…

Раздались три взрыва, более глухие, чем прежние, дом вздрогнул, в окнах задребезжали стекла. Совсем близко застрекотал ручной пулемет. Отец зажег свечу и вернулся к матери, которая стояла, не смея пошевелиться.

Она поднесла бумаги к самому язычку пламени, плясавшему от ее дыхания.

— Ты тут пожара не устрой, — насмешливо проворчал отец. — Они и без нас об этом позаботятся!

— Куда все сложить?

— У тебя что, нет сумки?

— Какой сумки?

— Да любая сгодится.

Оба нервничали. Отец чувствовал, что перестрелка все приближается. Если они сейчас не выйдут из дому, то через несколько минут будет уже поздно. В сад того и гляди ворвутся люди: одни будут обстреливать Педагогическое училище, другие отбивать атаку.

Он возвратился на кухню, открыл чулан и снял висевшую на двери брезентовую сумку.

— Засунь все сюда, — сказал он.

Затем он снял свои часы, висевшие у окна, положил их в карман.

— Надо бы захватить одежду, — заметила мать.

Она достала пальто, перешитое из шинели солдата, которого они приютили в дни отступления, набросила на плечи отцу накидку. Они подошли к двери, отец погасил свечу и сунул ее вместе с обеими зажигалками в карман.

Ружейные выстрелы и разрывы гранат звучали теперь еще ближе.

Отец напряг слух, осторожно приоткрыл дверь, обернулся и спросил:

— Ничего такого не слышишь?

Мать шагнула к нему.

— Нет.

— Ну тогда пошли. Нагибайся как можно ниже. Если начнут стрелять совсем рядом, ложись и не двигайся.

Он приотворил дверь лишь настолько, чтобы пройти. Словно вновь обретя былую солдатскую ловкость, он согнулся чуть ли не вдвое. Шагнул через порог и почувствовал, что мать удерживает его за накидку.

В тот миг, когда он обернулся, чтобы сказать: «Закрой дверь, только не хлопай», пулеметная очередь разорвала ночную тишину: казалось, стреляли прямо у них под ногами. Сквозь ветви деревьев отец увидел огненные блики, скользившие по фасадам домов на Школьной улице. Он повернулся, толкнув при этом мать, и крикнул:

— Черт побери, слишком поздно!

Старики налетели друг на друга. Отец почувствовал. как жена, теряя равновесие, ухватилась за него. Он попытался удержать ее, но движение его было слишком резким, и он сам не устоял. Оба повалились на пол кухни, при этом дверь распахнулась и стукнула о выступ стены.

Теперь гранаты рвались совсем рядом, и четыре красные вспышки осветили комнату.

Отец приподнялся, встал на колени, помог жене отодвинуться и закрыл дверь.

— Вот те и на! — ворчит отец. — Вот те и на!.. Теперь нам крышка.

Дверь снова закрыта. Они оба тут, рядышком, на холодном линолеуме кухни. Мать молчит.

— Ушиблась? — спрашивает отец.

— Нет… А ты?

— Тоже нет… Сумка на улицу не упала?

— Нет. Я ее держу.

— Не можем мы… тут оставаться.

Пальба теперь идет так близко, что им приходится почти кричать да еще выбирать минуты, когда грохот взрывов немного стихает.

— Но куда ты хочешь идти?

— У двери оставаться нельзя… Поднимусь за матрасом… Надо перебраться в столовую, устроимся у буфета, так будем подальше от окна.

Отец чувствует, что матери уже нет рядом. Он следует за ней в столовую. Оба ползут на четвереньках, как дети во время игры.

— Вот… Тут самое безопасное место… Ложись у буфета… Я поднимусь в спальню.

— Нет, оставайся тут.

— Но я ничем не рискую. Только матрас притащу. Его голос звучит твердо. Властно. И все же мать говорит: