Когда мать наклонялась и, обхватив толстые растения, обвивала их веревкой, издали могло показаться, что она цепляется за них, боясь, как бы ее не унесло ветром.

Отец следил за каждым ее движением. Должно быть, пальцы у нее онемели, потому что обычно она работала быстрее и сноровистее. Она всякий раз распрямлялась с большим трудом. Иногда она вдруг останавливалась, и он никак не мог понять почему. Нагнувшись вперед, она, шатаясь, подставляла свою сутулую спину ветру, делала шаг в сторону, стараясь сохранить равновесие.

Так ей удалось подвязать четыре или пять артишоков, потом, подойдя к следующему растению, она почему-то не нагнулась, как раньше, а начала медленно выпрямляться, поднося к груди руку с пучком веревок. Рука ее разжалась, и веревки понеслись по ветру, словно обрывки серпантина, белея на фоне мглистого неба.

— Черт побери, веревки упустила! — вырвалось у отца. — Да что это она?

Мать сделала судорожное движение, пытаясь поймать веревки, но она только хватала воздух правой рукой и теперь выронила и нож. Так она стояла секунду или две, словно огородное пугало, наполовину вырванное ветром из земли, но еще сопротивляющееся его порывам. Потом колени ее медленно подогнулись. Правой рукой она попыталась ухватиться за артишок, но пальцы лишь скользнули по намокшему мешку; она упала на колени, слегка качнулась, а затем медленно повалилась на левый бок и уткнулась лицом в землю перед грядкой.

— Господи боже мой, — пролепетал отец. — Да что с ней такое? Что это она?

Горло у него сжалось. Он пытался убедить себя, что жена просто потеряла равновесие, но она продолжала лежать все так же неподвижно. Только одна пола ее пальто, казалось, еще жила, вздрагивая под порывами ледяного ветра.

Вцепившись рукой в шпингалет, отец прерывисто дышал, пригвожденный к месту беспредельным страхом.

Отец и сам не мог бы сказать, сколько времени он так простоял. С ним творилось что-то непонятное. Он словно бы существовал вне времени и пространства, был здесь и где-то еще. Он видел, что мать лежит у грядки с артишоками, и вместе с тем убеждал себя, что этого не может быть, что сейчас она войдет в кухню, растирая озябшие руки.

Потом он отошел от окна, все так же не понимая, что побудило его это сделать. Силы вернулись к нему, вернулась и ясность мысли. Он торопливо натянул толстую вельветовую куртку и вышел.

На крыльце, пока отец сбрасывал ночные туфли и надевал сабо, он почувствовал, как ледяной воздух охватил его, пронизывая насквозь. Он сжался, собрал всю свою волю, чтобы заставить себя двинуться вперед, подчиняя, как всегда, непокорное на холодном ветру тело.

И вот он уже перешел через дорожку, он у грядки. Он не сводит глаз с пальто матери. Ему кажется, что она шевелится… Ему хочется подбежать к ней, но страх, что он может упасть, удерживает его.

Он наклоняется над нею. Осторожно касается ее. Стоит тут, не в силах ни на что решиться.

— Что с тобой? Ты меня слышишь?.. Ты меня слышишь?

Он кричит очень громко.

Молчание.

Мать не двигается.

Отец опускается на колени, пытается подсунуть руку под неподвижное тело матери и немного приподнять ее… Она хрипит… Икает — раз, другой… Лицо у нее багровое… Полуоткрытые глаза налиты кровью, веки вздрагивают, точно от ветра.

— Господи боже мой… Господи боже мой, — стонет отец.

Он с трудом распрямляется. Стоит как потерянный. Озирается по сторонам… Никого. Только северный ветер, от которого перехватывает дыхание и как иголками колет лицо.

Отец стоит в нерешительности. Неужели и он тоже упадет тут и так вот и помрет вместе со своей женою на этой треклятой земле?

Эта мысль подхлестывает старика, как режущий порыв ветра. Из глубины его существа рвется вопль. Вопль этот застревает в горле и переходит в какой-то невнятный зов.

И тогда отец снова нагибается. Становится на одно колено, крепко хватает мать за запястье тем забытым движением, каким пользовался еще в ту войну, перенося раненых. Он тянет мать. Хрип ее усиливается. Он тянет еще, еще, и наконец ему удается приподнять это неподвижное тело и взвалить его себе на спину. Напрягая все силы, он встает.

Ноги у него подкашиваются, а ну как не выдержат?

Он делает шаг. Второй. Ноги матери волочатся по земле. С одной ее ноги свалилось сабо. Левая рука все еще судорожно сжимает несколько веревок, которые развеваются на ветру.

Отец добирается до дорожки. Чтобы перешагнуть через бордюр из плиток, он еще больше наклоняется вперед и, убедившись, что тело матери не соскользнет у него со спины, если он отпустит одну руку, хватается левой рукой за вбитый в землю кол.

У крыльца отец вынужден остановиться. Несмотря на холод, он весь взмок. Перила справа от него. Чтобы ухватиться за них, надо передвинуть тело матери с одного плеча на другое. Левой рукой он удерживает ее за каленое пальто. Правой крепко сжимает холодные металлические перила. И поднимается на первую ступеньку.

А их десять. На каждой ступеньке он останавливается. Пытается вздохнуть полной грудью, занять хоть немного силы у этого яростного ветра, который безжалостно хлещет стены дома и, взвихрясь, уносится прочь.

И эти завихрения он видит словно сквозь пелену черных точек.

Эти черные точки ему хорошо знакомы. Он знает, что они предвещают, и его снова охватывает страх. Если он сейчас упадет, они оба — и он сам, и мать — скатятся с лестницы. За кустами самшита их никто не увидит — ни с улицы, ни с дороги. Зияющая пустота, которую он перед тем ощущал в себе, уступила место необычайной ясности. Теперь каждая мысль, мелькающая у него в голове, вызывается множеством удивительно четких образов.