Протоколы допросов вместе с рапортом доктора Хансена Обермайер передал гауптману Барту и вдобавок имел с ним телефонный разговор. Каким-то образом линия уцелела, и связь оставалась сносной.

— Все это лишь предположения… — высказался Барт. — Ничего вам этому субъекту не доказать. Никто ничего не видел…

— Так как мне с ним быть? — недоумевал Обермайер. — Посадить под арест?

— Нет, это незачем.

— Но ведь он может…

— Вы хотите сказать — он может дать деру? Куда? К партизанам? Ему отлично известно, что партизаны пленных не берут. А через передовую к русским ему не пробраться. Нет-нет, держите его в пределах досягаемости. Пристройте его где-нибудь при штабе, он малый сообразительный. И ни в коем случае не давайте ему понять, что вы до сих пор его подозреваете. Да, вот я еще о чем хотел вас спросить… Почему вы вообще столько внимания уделяете этому якобы убийству? Если мне не изменяет память, вы и сами этого Беферна недолюбливали.

— Тут дело в принципе, герр гауптман.

— Мой дорогой Обермайер. Вы когда-нибудь здорово поскользнетесь на своей принципиальности. Прислушайтесь к моему совету… Кому-кому, а мне известно, что такое игра в принципиальность.

В результате Шванеке остался в Борздовке при штабе. Однако всем, кто его знал до сих пор, бросалась в глаза произошедшая с ним перемена. Он стал еще ворчливее и замкнутее, а отвечая на вопросы любопытных, просто отбрехивался. И все время пребывал в странном беспокойстве, даже по ночам спать перестал. Словно зверь в клетке, он не находил места — то отправится кружить вокруг Борздовки по снегу, то пойдет по дороге на Бабиничи, то в сторону Горок или Орши…

Дело было не в Беферне. Если для кого-то эта история не кончилась, Шванеке давно поставил на ней жирную точку. Он искал встречи с Тартюхиным. Правда, Шванеке и предполагать не мог, что между Оршей и их прежним лагерем под Познанью шел оживленный обмен сведениями, касавшимися его и обер-лейтенанта Беферна. И хотя прямых улик против Шванеке не было, прежние его делишки были как на ладони. И будь даже его биография первозданно чиста, как только что выпавший снег, он был и оставался под подозрением. А если ты под подозрением, да еще солдат штрафбата, тут… Стишком долгое пребывание под подозрением стоило головы и людям из обычных подразделений вермахта.

Штабсарцт доктор Берген решил вновь послать помощника санитара Эрнста Дойчмана в Оршу.

— Вы этого типа с аптечного склада знаете, вам и карты в руки, — заявил ему доктор Берг, подавая Дойчману длинный список всего того, что позарез было нужно госпиталю. — Если вы хоть четверть из этого добудете, мы будем распевать от счастья.

Чем ближе мотосани подъезжали к Орше и к берегу Днепра, тем сильнее росла взволнованность Дойчмана. Он не сомневался, что сумеет урвать время для встречи с Таней. Он снова явится к ней, когда девушка будет спать, снова обрадует ее, как и в прошлый раз… Снова станет на колени у постели, возьмет ее голову в ладони, и снова окажется вне прошлого, вне настоящего, вне воспоминаний, в новом мире, где нет места ни Юлии, ни Берлину, ни доктору Дойчману из Далема, ни той жизни, из которой он оказался столь стремительно вырван. Он будет просто Дойчманом, рядовым 999-го штрафбата, солдатом из 2-й роты, помощником санитара, которого погнали выбивать для госпиталя бинты, вату, морфий, кардиазол, противостолбнячную сыворотку, эвипан. Никем и ничем больше: номером в длиннющем списке личного состава вермахта, именем в череде миллионов имен. И еще: счастливым человеком. Тем, кого не грызет раскаяние за мгновения забытья, кто не в состоянии осмыслить того, что изменил той, которая была сейчас где-то далеко-далеко, настолько недосягаемой, что от нее в памяти остался лишь прекрасный образ, который он когда-то с восхищением и страстью долгое время созерцал и который безраздельно принадлежал ему.

Но на деревянном мосту было полным-полно полевой жандармерии, проверявшей документы, командировочные удостоверения, пропуска и так далее. Вполуха слушая разговоры вокруг, рассеянно отвечая на вопросы о цели прибытия, Дойчман не спускал глаз с домика на берегу Днепра. Там ничего не изменилось: те же сложенные у входа дрова, та же покосившаяся дверь на скрипучих петлях, та же ведущая к ней протоптанная в снегу тропинка…

— Останься! Хоть на часок, понимаешь! На один час! — умоляла она.

— Не получится. Мне нужно идти.

— Мы никогда больше не увидимся! — выкрикнула Таня. — Я знаю, знаю, я чувствую это. Ты пришел, а теперь ты уходишь. Уйдешь, и больше не вернешься. Я люблю тебя… И никуда не пущу тебя, никуда!

Взяв кружку с крымским вином — Таня достала вино откуда-то из своих припасов, — Эрнст сделал большой глоток.

— Я убью тебя, только попробуй уйти, — едва слышно произнесла Таня.

Дойчман молчал.

— Михаил, ты останешься здесь, со мной, — еще тише сказала девушка и шагнула к печи.

Дойчман отрицательно покачал головой:

— Опомнись, Таня! Очнись! Мы не имеем права терять голову!

— Весь мир с ума сошел, рвет себя на части, убивает себя, а ты призываешь меня не терять головы! Вы, немцы, никогда не теряете головы! Останься со мной! Будешь жить у нас, я спрячу тебя, а когда вы… Когда немецкие солдаты уйдут, я всем скажу: «Вот это Михаил, которого я люблю!» Оставайся!

— А потом ваши поставят нас с тобой к стенке и расстреляют, — уставившись в пол, пробормотал Дойчман.

— Михаил! — изменившимся голосом позвала его Таня.

Подняв голову, Эрнст оторопел — в руках у Тани был пистолет. Советского производства. Она навела оружие на него.

— Оставь эти глупости! — едва ли не с досадой произнес он.

— Только уйди, слышишь? Только попытайся — и я убью тебя! — с угрозой произнесла Татьяна.

Посмотрев на нее, Дойчман заметил в глазах Татьяны пугающий, холодный огонь — она на самом деле убьет меня, мелькнула мысль. Нагнувшись, будто поправить сапог, он внезапно бросился на нее, толкнул к стене и вывернул руку с оружием. Пистолет с глухим стуком упал на деревянный пол. Отбросив его ногой к двери, Дойчман пытался заслониться от обрушившихся на него ударов девушки.