Голод гнал его вперед. Вот уже третьи сутки во рту крохи хлеба не было. А на таком холоде не евши долго не протянешь. И землянка, на которую он набрел, удобно располагалась в глухой чащобе. Почему бы не попытаться?

Михаил Старобин, сунув большой палец в трубку, пару раз потянул из нее, потом довольно кивнул. И этот момент был последним в его жизни. Повалившись ничком в снег, он попытался было крикнуть, но не смог — ему показалось, что некая сила разрубила его пополам.

Охнув, захрипев, он потерял сознание, а несколько секунд спустя был мертв. Шванеке не слезал с него до тех пор, пока мертвое тело не обмякло. Потом вытащил длинный нож из спины Старобина и проворно обшарил его карманы. Кожаный кисет, полный махорки. Отлично. Жестянка с зеленым чаем… А поесть? Ни крохи!

Внезапно из землянки донесся хрипловатый женский голос. Так вот оно что! Он, оказывается, не один здесь! Надо и бабу эту придушить, в землянке и пожрать точно найдется. В этот момент на заснеженную прогалину вышел Петр Тартюхин.

Хрустнувшая поблизости ветка заставила Шванеке резко повернуться. Тартюхин!

Оба молча стояли и смотрели друг на друга.

— Так это ты! — зловеще прошептал Тартюхин.

Шванеке ухмыльнулся.

— Знал, я знал, что все равно найду тебя… Найду и прикончу, — проговорил Тартюхин. — Знал… Чувствовал…

— Ладно, чего языком молоть? Давай, приступай!

Сегодня у Шванеке не было охоты на фехтование — слишком уж опасно было состязаться с Тартюхиным. Но — ничего не поделаешь — придется. Свой карабин он положил на заснеженную крышу землянки, чтобы оружие не мешало размахнуться и вонзить нож в спину Старобина. А пистолет был под маскхалатом, до него тоже сразу не доберешься. Так что оставалось уповать лишь на тесак в руке. Кроме того, неподалеку была и женщина. А эти русские партизанки и мужику сто очков вперед дадут!

— Я дал клятву…. Я поклялся… — бормотал Тартюхин.

Каким-то образом в его руке возник длинный кинжал.

— Ну, чего медлишь?

— Убью! Слышишь, я убью тебя!

— Тебе только языком чесать, свинья желторожая!

Взгляд его был пустым, холодным, неподвижным. Тартюхин, чуть пригнувшись, подался вперед. Теперь его отделяли от Шванеке каких-то пара метров. Женщина в землянке хриплым голосом затянула песню.

Тартюхин и Шванеке, как два огромных кота, грациозно изгибаясь, кружили, не спуская глаз друг с друга. Шванеке вспомнился виденный давным-давно фильм про индейцев, в котором краснокожий и бледнолицый точно так же кружили перед тем, как сцепиться в смертельной схватке.

…Тогда все казалось ему до ужаса нелепым, вспоминая этот киноэпизод, он всякий раз невольно улыбался. Естественно, тогда победил бледнолицый. А кто из них с Тартюхиным бледнолицый? Бред это все, жуткий бред, и фильм бред, и то, что происходит здесь и сейчас: и подвывание этой бабы в землянке, и этот лес, и он сам, и его соперник! Каким чертом меня сюда занесло, думал Шванеке. На кой я здесь?! Даже смех разбирает!

И вот, точно сговорившись, оба бросились друг на друга, лязгнули клинки ножей, один удар, второй… В следующую секунду Тартюхин и Шванеке, сцепившись, грохнулись на снег, потом вдруг отпрянули друг от друга и, хрипя, испуская стоны, стали умирать. Тартюхин умер первым.

Шванеке, опершись о снег руками, поднялся, и стал смотреть на конвульсивно дергающееся тело своего соперника, на его судорожно хватающий воздух рот, на отвратительно закатившиеся глаза. Он отвел взор, только когда Тартюхин был мертв.

Вот так бредятина!

Зачем он вообще лишил его жизни?

Сильной боли не было, она едва ощущалась, просто слабость. Несколько секунд он лежал ничком, потом, кряхтя, стиснув зубы, перевернулся на спину. Не хотелось умирать вот так, мордой в снег. На спине еще куда ни шло. С пристойно сложенными на пузе руками, как его дядюшка, когда во время драки ему заехали каменюкой по голове. Так положено умереть мужчине, хотя все равно смешно до чертиков. Теперь он лежал, как подобало мужчине.

До него донесся скрип двери и звук шагов, это была дверь квартиры в его родном Гамбурге, наконец вернулась мать. Разумеется, под хмельком. Если она приводила очередного типа, ему полагалось молча встать с постели и убраться с глаз долой, в кухню или куда-нибудь еще, и сидеть там до тех пор, пока они не закончат свои дела. А он с ног валился от усталости! Но — надо, значит, надо, чего не сделаешь ради родной матери! Но это не мать! Другая женщина склонилась над ним, он никогда ее не видел, и почему у нее в глазах ужас? Вот ведь бред! Конечно же, это мать — только вот почему она так жутко вопит? Почему она так вопит? Тут ее лицо исчезло, но крик так и продолжался, потом оно вновь возникло откуда-то, а потом мелькнул зажатый в руке окровавленный нож…

Анна Петровна закричала, как подстреленный зверь. И не переставая кричать, она раз за разом вонзала нож в этого непонятно как сюда забредшего незнакомца, убившего ее Мишу, Тартюхина. И он теперь смотрел на нее изумленно и чуть насмешливо; вскрикнув еще раз, она воткнула нож прямо в это лицо, но и это не стерло с него эту издевательскую ухмылку, и хотя пришелец уже был мертв, ухмылка навек запечатлелась у него на лице, превратившемся в чудовищную, неузнаваемую, окровавленную маску.