Что-то в этом духе и пытался описать в красивых, исполненных пафоса, фразах Мэйтианн'илли, пытаясь убедить Верховного короля оставить все как есть. Тщательно подбирая слова, он старался не дать повода Альмару с ир'Брайном заподозрить его в злом умысле. От напряженного ночного бдения у Рыжего окончательно испортилось настроение, она наорал по очереди на всех, кому не повезло попасться на глаза, ибо наорать было за что. Досталось от щедрот душевных даже тихоне Каю, полночи штудировавшему свиток с заклинанием, а потом проспавшем общую побудку.

К тому же утро было бесповоротно отравлено «понимающими» ухмылками, цветущими на лицах приближенных, стоило повернуться к ним спиной. Все, в том числе Дайнар, посчитали приступ бешенства вполне естественным для мужчины, давно не получавшего весточки от любимой девушки. Ясное ведь дело, тревога, неутоленное желание, да и ревность. Куда ж без неё порядочному влюбленному?

Что скрывать вестей ни от Сэнхана, ни от Тайгерна так и не приходило, словно братья окончательно позабыли Отступника. Сначала Мэю было некогда, потом он просто не обращал внимания, но мало-помалу терпение его истощилось окончательно и бесповоротно. Бессонница, плохие вести с севера, письма Альмара, донесения разведки и отсутствие рядом Хелит низвергли Рыжего в пучины ярости. Он ругался, как ангайский плотогон, находя все больше и больше недостатков в делах подданных и подчиненных, возводя каждую мелочь в ранг преступления, а каждого нерадивца — в потенциального предателя. Дайнар давно не видел своего лорда в таком настроении. Наверное, с тех пор, как начали отстраивать Эр-Иррин. Но тогда монотонность мирных будней и созидательный смысл работы благотворно воздействовали на неспокойный дух Рыжего.

Дайнар слишком хорошо знал последствия подобного настроения. Знал и страшился. Такие срывы Мэй лечил только одним способом — в бою. А сколько раз случалось, что из гущи сражения князя приносили окровавленным и беспамятным, так и вовсе не упомнишь.

Он попытался поговорить с Рыжим разумно, как со старым другом. Даже специально отозвал Мэя в тихий уголок и воззвал к лучшим сторонам натуры: здравомыслию, рассудительности и любви к логике.

— С Хелит в Галан Мае ничего дурного случиться не может. Так?

Мэй согласился.

— Тайгерн не первый год при дворе и знает как вести себя с Альмаром. Правильно?

И тут князь не стал возражать.

— И Альмар еще не настолько выжил из ума, чтобы уподобиться Олаканну и расправиться со своим лучшим полководцем из-за минутной прихоти. Так что не стоит себя накручивать.

Тогда Мэй вдруг, словно сдернув с лица жесткую маску раздражения, поглядел на соратника устало и печально:

— Дайн, мне противно думать, что ты считаешь меня припадочным самодуром, не способным себя контролировать. Я не самый уравновешенный и добродетельный человек, но и не полубезумное чудовище, в конце концов. Мне нельзя ломаться и я не сломаюсь. Но поверь, мне так тяжело…

— Прости, — выдавил из себя потрясенный Дайнар.

Последний раз таким тоном Рыжий разговаривал лишь, после того как ему сообщили о смерти матери. Леди Элану ушла в храм Тэнома и не вернулась. Она так и не смогла жить без Финигаса. Без его эгоистичной любви, скупой нежности и немого обожания.

— Если бы я был… таким как раньше, то пояснил бы свое поведение паршивейшим предчувствием относительно сегодняшнего дня. А он ведь только-только начался.

В том-то и дело, что Мэй уже не был прежним, а Дайнар не слишком доверял его смутным ущербным чувствам. Так хозяйка с опаской наливает молоко в надтреснувший кувшин, за неимением иной посуды. С Рыжим все вышло хуже — он из волшебного сосуда силы превратился в убогий жалкий черепок, которым разве только в грязи ковыряться.

— Не вздумай! — сразу жестко предупредил он. — Слово жалости — и я тебя вызову на поединок! — почти выкрикнул Мэй, заставив соратника спрятать глаза от стыда.

Насколько же явственно обозначились на его лице истинные чувства, если их смог отследить и прочитать Мэйтианн?

— Мне нет прощения, мой князь.

— Никому нет прощения, — бросил Рыжий жестоко. — И не будет.

Нельзя сказать, будто ему стало легче или спокойнее. Мэй просто затолкал свою боль и непокой поглубже в сердечную мышцу, облачился в невидимые никому доспехи усилия воли, а попросту сцепил по крепче зубы, и продолжил наводить надлежащий порядок в собственном войске. И очень своевременно, надо сказать.

Дайнар не знал благодарить ему судьбу или же проклинать за внезапное решение присоединиться к патрульному отряду. Вроде бы и не собирался и не планировал. Наверное, все-таки вмешался сам Лойс, подтолкнув в нужном для себя направлении, а потом беззвучно нашептал в ухо опасную мысль.

Гонца заметил Вайли, указав на быстро приближающуюся черную точку на горизонте, там, где дорога сбегала вниз с полого холма. Глаз у молодого десятника точно у сокола — зоркий и цепкий на диво. А ведь мать его была от рождения слепа. Дайнару, предположим, пришлось смотреть в увеличительную трубу.

— Кажется, курьер… — неуверенно сказал он.

— Он самый, — подтвердил глазастый десятник. — Плащ цветов лорда Тайгрена.

Никогда Дайнар не мог похвастаться особым умением предчувствовать, но сейчас он сразу же понял, что вести, которые везет гонец — недобрые. Ничем необъяснимая уверенность росла с каждым мигом, пока посланник Тайгерна приближался к поджидающему его отряду.

И снова сыграл Лойс злую шутку со смертными. Обычно вестнику вменяется в обязанность вручать послание в руки того, кому оно адресовано. Священный долг гонца убедиться в этом. Но посланный Тайгерном молодой человек знал Дайнара почти всю свою жизнь, безмерно уважал лорда ир'Сагара и прекрасно помнил, насколько Мэй доверяет соратнику. А потому безропотно отдал свиток, ни мгновения не сомневаясь в том, что тот передаст Рыжему послание от брата.