Сильнее физической боли угнетала душевная. Григорий вглядывался в постаревшее лицо сидевшего рядом отца и с досадой думал: «Зачем Надя поторопилась дать телеграмму? Ведь можно было подождать, пока немного поправлюсь. Вон как старик разволновался, хотя пытается сохранить бодрую воинскую выправку и манеру держаться независимо, самоуверенно».

Всматриваясь в родное лицо, Григорий понимал, что отец хотя и не знает причины аварии, но где-то в душе догадывается о ней и настроен поэтому весьма воинственно.

— Зря ты, батя, расстраиваешься, — попытался успокоить его Григорий. — Специфики нашей ракетной ты не знаешь. Значит, и потуги твои вникнуть в эту историю, прямо скажу, напрасные. Есть начальство, оно и разберется.

Но Павла Афанасьевича слова сына не успокоили, а раззадорили еще больше.

— Значит, акта ждать будешь? — спросил он с возмущением. — А сам, значит, сказать ничего не можешь?

— Почему же, могу. Пусковые установки мы содержали в чистоте, регламентные работы проводили. Но, сам понимаешь, у меня же в подразделении произошла авария. У меня!..

— Смотрите-ка, заговорил как покорно. Эк тебя тут приручили! — Павел Афанасьевич встал, заложил руки за спину, но, спохватившись, что находится в лазарете, опять сел на стул, положил руки на колени.

С минуту длилось молчание. Чтобы отвлечь отца от грустных мыслей, Григорий начал расспрашивать его о доме, о здоровье матери.

— Как она там? Напугалась, наверно, телеграммы?

— А что ты думаешь, легко разве получить такое известие? — Павел Афанасьевич тяжко вздохнул, опустив веки. — Хотела со мной ехать. Еле уговорил остаться.

— Да и тебе не стоило канитель такую заводить, — сказал Григорий. — Ничего же опасного, как видишь, нет.

— Хорошо бы так. Хорошо бы.

Из коридора донесся голос хирурга Красовского, обращенный к сестрам:

— Жогину чаще менять перевязки. За ранами следите внимательно. Чтобы ни малейшего нагноения. Ясно?

Павел Афанасьевич сердито посмотрел на Григория:

— Слышишь? А ты толкуешь — ничего опасного.

Красовский открыл дверь, заглянул в палату и строго предупредил:

— Вы только не утомляйте больного, прошу вас, товарищ полковник.

Павел Афанасьевич ничего не ответил, но, едва закрылась дверь, проворчал:

— Ишь ведь, и тут начальник объявился. Ну, порядки завелись в дивизии! Ну, порядки!

— А ты не сердись, батя, — попросил Григорий. — Красовский только с виду такой строгий, а душа у него — сама доброта. Он, знаешь, сколько со мной возился после аварии? Целую ночь. Даже домой не уходил.

— На то он и врач, чтобы с больным возиться, — хмуро сказал Павел Афанасьевич. Помолчав, спросил как бы невзначай: — Ты мне лучше скажи, что у тебя с начальником штаба Жигаревым было?

— Ничего не было, батя. Ничего, — ответил Григорий, а сам подумал: «Ну, батя, ну, заводной! Это ж надо, за начальника штаба взялся!»

— Значит, ты им всегда доволен был?

— Да как сказать...

— А ты и говори, как есть. Перед отцом выкручиваться незачем.

— Видишь ли, батя...

— В том-то и дело, что ничего не вижу, а увидеть хочу.

— Да чего тут видеть... Служба есть служба. Может, в чем-то и подзажал он меня чересчур крепко. А может, я сам вынудил его к этому.

Павел Афанасьевич зло скривил вздрогнувшие вдруг губы, но сказать больше ничего не успел, потому что снова открылась дверь и майор Красовский по-хозяйски степенно ввел в палату Надежду Андреевну и Машеньку.

— Что ж это вы, Павел Афанасьевич, не дождались нас дома? — посмотрев на свекра, с обидой сказала Надежда Андреевна. — А мы так торопились, так торопились.

— Правда, дедушка, очень торопились, — серьезно подтвердила Машенька. — Мы даже молоко в политотделе забыли.

— Молоко? Какое молоко?

— Ой, ну как ты, дедушка, не понимаешь! Мама купила молоко и оставила в политотделе, потому как за тобой спешила.

— Ну да, да! — Павел Афанасьевич кое-как поубавил свой воинственный пыл, взял внучку за руки и притянул к себе, приговаривая: — Ничего, за молоком еще сходить можно.

У Григория на губах появилась чуть приметная улыбка. Он обрадовался приходу жены и дочери. Он знал, что теперь до конца свидания разговором будет командовать не Жогин-старший, а Машенька.