«Я видела, какой победил. Когда Повелитель Теней двинулся на город, я метнула кристаллы и увидела его победу. Я гадала снова и снова, но каждый раз он оказывался победителем. Я попыталась убедить Кирилла и Сарна бежать со мной, но они отказались, не хотели понять, что больше ничего не могут поделать.

„Сражайтесь за нас! — вопили горожане. — Умрите за нас!“

Они пошли навстречу смерти, а я открыла ворота.

Даже спустя семь лет я не могу четко предсказывать в этом мире, но каждый раз, заглядывая в будущее, вижу его победу. Какой смысл продолжать сопротивляться, если поражение предрешено? Хотя я знаю, что смогу убедить в этом тебя ничуть не больше, чем Кирилла с Сарном.

Хочу надеяться, что в одном из новых миров будущее изменится.

Теперь ты знаешь то, что знаю я.

Наверное, это немногого стоит, но мне жаль».

— Это и впрямь немногого стоит! — прорычал Генри, складывая письмо так, как оно было сложено раньше.

Потом он долго стоял рядом с телефоном, держа над ним руку.

«Тони, это Генри. Не ходи завтра на работу. Не будь среди тех, кто погибнет первым. Подожди заката, когда я явлюсь туда, чтобы сражаться рядом с тобой».

Их узы были достаточно сильны. Даже на расстоянии он мог высказать это как приказ, а не как просьбу.

Но Генри не попросил об этом и не отдал такой команды, когда они ехали от студии. Оба знали, что может принести утро.

Фицрой не мог отобрать у Тони право выбора, как бы ему этого ни хотелось. Он отошел от телефона и уронил руку.

— Выбор, который мы делаем, делает нас, — сказал он кошкам.

Зазу фыркнула. Уитби зевнул.

Письмо Арры снова лежало в конверте на столе, когда Генри выскользнул в ночь.

Плотников вызвали к шести часам утра. Питер и Сордж дружно решили, что тому месту, где они собирались снимать сцену воспоминаний о Лондоне примерно тысяча восемьсот семидесятого года, совершенно не соответствовали полдюжины наркоманов, наотрез отказавшихся убраться. Поэтому пришлось сооружать декорации.

Тони появился на полтора часа позже плотников. К этому времени визг пил и стук молотков доносились аж до тележек обслуживания.

Когда Фостер вошел через открытые задние двери, маляр Чарли Харрис вручил ему валик, примотанный скотчем к палке от метлы, показал на пятиметровую фанерную стену и сказал:

— Положи один слой умеренно-серой краски. В девять часов я начну красить ее аэрографом под камень.

— Да, но…

— Время поджимает, кореш. Питер разрешил задействовать всех, кто не находится непосредственно перед камерой или за ней.

— Кореш?

Глаза орехового цвета близоруко заморгали за очками, забрызганными краской.

— Ты ведь ассистент режиссера? Или у тебя есть дела поважнее?

Тони, все еще малость обалдевший от обращения «кореш», бросил взгляд на съемочную площадку под воротами, услышал резкий нервный смех, эхом отозвавшийся в павильоне звукозаписи, и с ужасом понял, что смеялся он сам.

— В одиннадцать пятнадцать мне надо спасти мир, — объявил он.

«Почему бы и нет? По крайней мере, хоть кто-то пригнется, когда дерьмо ударит во вращающийся вентилятор».

— Господи, да у тебя в запасе еще несколько часов. К этому времени ты уже давно закончишь… Эй! Тупица! Я велел тебе мазать эти двери черной матовой краской, а не глянцевой!

Когда Чарли поспешил прочь, Тони посмотрел на валик и шагнул к поддону с краской. Ему особо нечего было готовить к грядущей битве. Последняя линия обороны этого мира фактически состояла лишь из него, декламирующего: «Ты не пройдешь!» [75]

«Всем известно, что тогда это сработало отлично. Конечно, в конце концов все жили долго, счастливо и все такое прочее, но сперва кое-кому пришлось упасть в огонь и погибнуть.

Если я погибну, то уже не вернусь. Если я погибну… Погибну…»